Павел Вежинов - Вдали от берегов

А может быть, телеграмма вовсе не отправлена? Шурин капитана еще перед выездом сказал, что отправил ее. Не соврал ли он?

Печатник снова настойчиво и подробно расспросил Дафина о телеграмме. Тот тихо, но уверенно подтвердил, что она отправлена.

— Я же обещал вашему товарищу! — сказал он со вздохом. — И специально проверил, переданы ли последние телеграммы.

— М-да… — с сомнением пробурчал далматинец.

— Проверил! — глухо повторил Дафин.

— Каждый раз проверяешь? — спросил печатник.

— Проверяю… Для друзей всегда проверяю…

— А разве Крыстан тебе друг?

— Он мне понравился… — пресным, невыразительным голосом ответил Дафин.

В глубине души печатник и сам был уверен, что телеграмма отправлена. Зачем бы чиновнику лгать? Он в этом не заинтересован. Наоборот, ему выгоднее было бы сказать, что телеграмма не отправлена, и тем самым вызвать замешательство, растерянность и вынудить их отказаться от своего намерения. Вот это было бы в его интересах!

Но может быть, телеграмма не получена? Нет, это отпадает. Верный человек неотлучно должен был дежурить на почте и непременно получил бы ее. Адрес оказался неверным? Но студент наотрез отвергал это.

Что же тогда случилось?..

Оставалось самое страшное — их раскрыли. Эта мысль давно владела всеми, но никто не осмеливался высказать ее вслух, будто уже одно это могло стать причиной несчастья. Но если товарищи схвачены, то почему полиция не устроила засаду? Разгадка очень проста: арестованные молчат. Зная этих людей, можно твердо верить: они будут молчать. Что бы ни было, они не выдадут. Во всяком случае, до тех пор, пока побои и пытки не сломят их волю.

А бензин? Если нашли бензин, — это будет самая веская улика на допросе. Конечно, их могли задержать до выхода в море. Но если даже они и успели выйти, то могли бы сбросить бензин в воду. Тогда полицейские власти решили бы, что задержанные собирались бежать, надеясь лишь на самих себя. Откуда им знать, что за пустынным берегом острова беглецов поджидает моторка?

К половине первого сомнение овладело даже сердцем печатника. «Что, если товарищи так и не подойдут?» — думал он. И при одной мысли об этом его бросало в дрожь.

Непреклонное решение уехать созрело у него давно. Всеми помыслами он был уже там, на советской земле, и теперь чувствовал себя так, будто его силой тянут обратно. Ни мозг, ни сердце не могли смириться с этим. Он уже жил свободой. Она проникла в самые сокровенные уголки души, захватила воображение, все чувства. Он видел себя идущим по улицам Одессы. Над государственными учреждениями развеваются алые флаги, и нет никого, кто бы с пеной у рта бросался срывать их. На стенах красуются гербы с пятиконечной звездой, и никто не пытается с остервенением замазать их краской. Можно остановиться посреди улицы и крикнуть во все горло: «Да здравствует советская власть!» И на тебя не набросятся с пистолетами полицейские ищейки. Можно свободно говорить обо всем — никто за тобой не шпионит. Никто не следит за тобой, не ходит по пятам. И ты не чувствуешь тех неумолимых рук, которые здесь сжимают тебе горло, затыкают рот. Не нужно прятаться по подвалам и чердакам и украдкой говорить слова рабочей правды. Там свято чтут эту правду, и свобода, как солнце, озаряет каждый дом.

Печатник верил в это твердо и свято. Во всем он мог бы усомниться, только не в этом!

Разве вернешь в тюрьму человека, который вырвался за ее ворота и увидел сияние чистого и свежего весеннего дня? Лучше умереть, чем вернуться обратно.

Печатник вдруг всем сердцем почувствовал простую истину, которой никогда так ясно не осознавал. Они борются не только за лишний кусок хлеба, за лучшее жилище и одежду. Они борются за свою свободу и за свободу братьев. Они борются за то, чтобы никто не преследовал их, не шпионил за ними, не душил слово рабочей правды, чтобы никто не смел среди ночи врываться к ним в дом и калечить их в полицейских участках. Они борются против эксплуататоров, полицейских, против тех, кто убивает светлую мысль, рожденную в веках: против жестоких человеконенавистников, против бездушных и алчных, тех, кто, окружив себя всеми благами, кусает, как собака, каждую руку, протянутую к этим благам…

Они борются…

— Который час? — спросил далматинец.

— Двенадцать тридцать пять, — ответил студент.

Печатник вздрогнул и огляделся вокруг. Двенадцать тридцать пять! Он заметил, что ночь уже не так темна, как полчаса назад. Он уже различал лица товарищей, видел поникшие плечи капитана, съежившуюся фигуру почтового чиновника и лежавшего с перевязанной головой на дне лодки моториста.