Кемаль Бильбашар - Турецкая романтическая повесть

— Если бы ты был человек…

Хасан снова поднял руку — знак молчать.

— Мастан-ага, откажись ты от этого. Ведь ничего не случится, если подождешь еще месяц!

— Указывать мне будешь?

— Ты же знаешь: в Кесикбеле ни добра, ни зла не забывают. Заберешь поля — навек запятнаешь себя. Кто отказывается от своего слова, кто слизывает свой плевок, от того все отвернутся.

— Ни в ком из вас я не нуждаюсь.

— Только у аллаха ни в ком нет нужды.

— Халил… — тихо позвал староста Керим.

Мастан вздрогнул. Давно его не называли по имени, так давно, что он и имя-то свое, кажется, забыл.

— Халил, брось ты эту затею. Бедняки на тебя молиться будут. Не лишай их семьи куска хлеба!

— Будь по-твоему. — Мастан весь как-то сник. — Знай, только из уважения к тебе. Я твое уважение не променяю на все сорок деревень Кесикбеля.

— Благодарствую.

— Только ради тебя… А эти не знают благодарности. Покуда им на раны соли не насыплешь да хвоста не накрутишь, денег от них не жди.

Фетчи Кадри плакал.

— Значит, можно отсылать конфискаторов, ага?

— Отсылай. Нет, лучше пусть подождут меня в кофейне.

В один миг толпа рассеялась. Один Хасан продолжал задумчиво стоять на прежнем месте. Медленно поднял голову — прямо перед ним, в окне, была Алие. Огромные, лихорадочно блестящие глаза смотрели на него в упор. Хасан судорожно глотнул воздух. Земля качнулась у него под ногами. Опустив голову, он повернулся и пошел прочь.

Придя домой, Хасан повалился на тахту возле очага и сразу заснул обессиленный. На лице его застыла горькая улыбка. Подошла мать, долго глядела на него. Смахивая слезу, прошептала:

— Три поля спас мой львенок.

Хорошенько укрыла сына. Хасан немного поворочался и через минуту опять задышал легко и ровно.

С тех пор отношение к Хасану в деревне изменилось, имя его стали произносить с уважением. Однако ни у кого не было охоты вспоминать о том, что произошло. Крестьяне ходили подавленные, словно ожидая возмездия за свою дерзость. Мастан пыхтел себе под нос и ни с кем не разговаривал. Все боялись, что он замышляет какую-нибудь новую пакость, и каждый надеялся, как всегда, что злая участь и на этот раз минует его.

Между тем пришла пора уборки урожая, и происшествие забылось само собой. Страсти на время улеглись. Только с Хасаном творилось что-то неладное. Он сделался молчаливым, даже дружков своих избегал. Возвращаясь с поля, подолгу задумчиво сидел у ручья в тени тутового дерева.

Присел и сегодня. Вдруг перед ним, словно из-под земли, вырос Сердер Осман.

— Здравствуй, Хасан!

— Здравствуй… — Он растерялся от неожиданности.

— Что с тобой стряслось?

Он молча пожал плечами.

— Сторониться нас стал. Или рассердился на что?

Он положил руки на плечи своего лучшего друга.

— Прости меня. Я словно больной хожу. — Уголки губ у него вздрагивали, то ли от смеха, то ли от сдерживаемого плача. — Жатва выматывает.

— Я кончил свое поле. Хочешь, помогу тебе — пойду навстречу с другого конца?

— У тебя самого много работы. Зерно ведь еще убирать с поля надо.

— А давай побратаемся?

— Мы и так братья. Я тебе все расскажу, только не сейчас.

Сердер Осман вытащил из кармана кисет, протянул Хасану:

— На, свертывай!

— Лучше ты сам.

Сердер Осман сделал две самокрутки. Потом вытащил огниво и одним ударом высек искру. Хасан склонился над трутом, с наслаждением вдыхая его дурманящий запах.

Друзья закурили.

— Что за печаль у тебя? — не успокаивался Сердер Осман.

— Да так… — отмахнулся Хасан.

— Не скрывай, Хасан. Вижу — у тебя горе.

— Да нет же, клянусь аллахом!

— Что ж, мое дело спросить, а там — как знаешь.

— Да будь у меня и вправду горе, разве бы я тебе не сказал!

— Сейдали все про тебя спрашивает. Давай сходим к нему.

— Пошли, — поднялся Хасан.

По берегу речки вышли к шалашу, стоявшему посреди длинной и узкой полоски Сейдали. Солнце стояло в зените, и Сейдали с братом как раз спрятались в шалаше — отдохнуть, переждать жару.

Увидав друзей, Сейдали вскочил с места.

— Откуда вы свалились? На какой горе волк подох?

— Ты уж скажешь! — смеялся Хасан. — Разве нельзя просто так прийти?

— Не тебе это говорить. Кто у тебя в гостях побывает или к кому ты сам придешь, того хаджи можно называть.

Сейдали вымыл в деревянной лохани руки, плеснул горсть воды на лицо, вытер ладони о штаны.

— Ну, давай поздороваемся!

Они долго трясли и стискивали друг другу руки. Потом Сейдали вытащил откуда-то старый тюфяк.