Владимир Сотников - Фотограф (сборник)

– Серый, Серый! – теребил я его, вспомнив почему-то детскую кличку.

Прямо в окно светила ясная луна, спокойно наблюдая происходящее. Я растерялся от страха, от своего одиночества рядом с чужой болью – этот крик отталкивал меня, отгораживался от моего присутствия и участия своим диким животным бесстыдством. В моей беспомощности на секунду, когда я оглянулся на залитую лунным светом комнату, мелькнуло ясное понимание: это внутри меня, в моей пустоте звучит этот крик. Нет ничего, кроме этого звука, – на месте чувств, слов, дыхания. Я исчезал, растворялся под лунным светом, прятался по темным углам своими раздробленными частичками – так, наверное, звучит последняя минута жизни, подумал кто-то вместо меня.

Крик оборвался. Сергей судорожно всхлипывал, сотрясаясь всем телом, как ребенок. Он сел на кровати, покачиваясь, наверное, от ударов сердца.

– Что же это, что же это… – тоненькой цепочкой шептал он слова.

Я отошел к столу и налил водки.

– Выпей и усни, – протянул я ему стакан. Он поднял глаза, попытался шевельнуть губами в улыбке.

– Вот… бывает. Испугался?

– И со мной бывает, – успокоил я его, – бывает.

Зачем я так сказал? Чтоб поддержать его?

– Пустота… вдруг. Заполнила все, как… этот свет, – Сергей обвел глазами комнату.

От этих слов я вздрогнул. Это было мне знакомо. Что это? Общая болезнь?

Мы молчали.

– Надо уснуть, – проговорил Сергей, – налей еще немного и запить дай. Может, уснем.

До чего же неподвижно светила луна! Я лег, и мне казалось, что я не смогу пошевелиться в застывшем окружившем меня полумраке.

Утром я проснулся от звуков детства – под крышей возились и чирикали воробьи. Я вышел в переднюю комнату. Сергея не было, стол был убран.

Он сидел на скамейке у дома, рядом с машиной.

– Завидую тебе – сел, поехал, куда хочешь.

Я удивился:

– Так в чем дело? Машину, наверное, смог бы купить?

– Не в этом дело. У меня, наверное, другое… увлечение, – подыскал он слово и усмехнулся.

– Ну поехали со мной. Обратно вернешься на поезде – вот и проветришься.

– Да нет. Тут, знаешь, уже жизнь держит. Это надо к жене поехать, чтобы она здесь побыла, ну и всякое там… Пусть все идет, как получается.

– Ну и пусть получится так, – попробовал подцепить я его на эту удочку.

– Да нет, ладно, – махнул он рукой. – Может, когда-нибудь сам приеду.

Он не стал уговаривать меня не спешить. Знал, что это мое дело, ехать или оставаться. До обеда мы прослонялись по двору – каждый сам по себе. Я действительно боялся пройтись по улице, боялся увидеть свой дом – или что там от него осталось. Слава богу, есть шаблоны, объясняющие простое поведение. В один из них я и вцепился: я хотел оставить в своей памяти дом таким, каким он был в прежней жизни. А может, я просто не хотел думать на эту тему. Не боялся, а не хотел.

Я ушел огородами к лугу, посидел там, посмотрел на лес. Луг приподнялся от некошеной травы, закрыл уже невидимую речку. Где-то там неостановимо текла вода. Тишина звенела в воздухе. А мне казалось, в ней застыл, как в натянутой струне, ночной крик.

Как мы хотим выделить себя из этой жизни, думал я. Не получается. Слова выделяются, а мы – остаемся. Вместе с людьми, с которыми не хотим иметь ничего общего, с их виной, которую не хотим разделить, с домами и деревьями, со всеми частицами, с их периодом распада и полураспада – и так бесконечно нам далеко до новой, соединенной заново, жизни. Хорошо, что я никому не говорил эти слова. Они остались полурастворенными, полупроизнесенными в этой звенящей тишине. Такими же, как все окружающие предметы, как невидимые частицы.

Мы с Сергеем попрощались – кивнули друг другу, одинаково улыбнувшись.

Период полураспада – перекатывались, не исчезая, передо мной слова, словно я видел их перед собой на дороге. Чьи-то сорок лет, проведенные в скитаниях по пустыне, уже превратились для нас как минимум в столетие – у времени свои законы. Обветшалые дома, старые заборы и деревья, гнущиеся под ветром, – куда все это исчезнет?

Кто хозяин времени? – думал я словами, которые можно произнести только наедине с собой, и они подгоняли меня вперед.

«Не перебежал бы заяц дорогу, – подумал Иван Тенишев, сворачивая на проселок. – Но ведь ничего и не изменится».

Тенишева не покидало желание решить одну странную в своей простоте задачу: что именно подтолкнуло его к этой поездке? Взгляд в окно на далекий лес за Кольцевой дорогой? Шапка, вдруг сама по себе упавшая с вешалки? Должна же быть какая-то капля, первой скользнувшая из прошлого в будущее. Связующая подробность. Самое незаметное, что есть в жизни. Бытовое, каждодневное чудо.