Владимир Сотников - Фотограф (сборник)

– Испугались? – спросил он, как и тогда, после штормовой ночи.

– А ты? – тоже спросил я, высыпая в чайник всю пачку.

– Я привык. Я их часто вижу. Как опишу предмет, так она и прилетает. Повисит в воздухе – и улетит. Вчера вот Васька спугнул.

Мы поняли, что надо просто послушать, без вопросов. Пока Николай говорит.

Он взял со стола тетрадь.

– Вот недавно последнюю запись кончил. Соль описал. Каждую вещь надо описывать. Подробно, до самой структуры. Иначе ничего не получится. Ведь вокруг, – он обвел взглядом комнатенку, – бесконечность.

Мы стали пить чай. На полке над столом была целая стопка одинаковых общих тетрадей. «Бесконечность», – пронеслось у меня в голове.

– А код памяти я в прошлом году открыл. И даже заснял.

Мы разинули рты.

– Чем заснял?

– Вон, фотоаппаратом.

На гвозде висел обычный «ФЭД». В подтверждение своих слов Николай достал пакетик фотографий, пристегнутых к тетради, на которой было написано «Память».

Мы передавали друг другу фотографии. На черной, словно засвеченной, бумаге, передержанной в проявителе, иногда угадывались пунктирные линии, похожие на бегущий по ночной воде огонек.

– Это – иллюстрации. Само описание в тетради. Я возил в Новосибирск, в Академию. Там целый институт над этим работает. Постоял на лестнице. Смотрю – бегают все мимо в белых халатах. Думаю, что у людей хлеб отбирать? И вернулся.

Мы поглядывали друг на друга – кто первым скажет какое-нибудь осторожное слово?

– Почитать бы.

– Почитаете. Время есть. Только у меня тут тоже не до конца все сделано. Отдельного человека не могу уловить. Про кержаков написал. А про человека – не смог. Вместе люди живут – как получается. Код памяти стирается. Наложение. Но почему он гаснет в отдельном человеке? Вот загадка.

– Ну наверное, потому, что общее складывается из частностей… – попытался я помочь Николаю и натолкнулся на осуждающие взгляды своих спутников.

Сиди и молчи, говорили их глаза. Не подливай масла в огонь.

– Заблуждение! Ничего не складывается – это не арифметика! Код памяти должен только крепнуть в отдельном человеке! Хорониться, но крепнуть.

Мы кивали. Осторожненько, с пониманием, чтоб не обидеть. Если Николай разыгрывает представление и втайне, хоть краем сознания, понимает свою роль, то мы – участники представления. Если он говорит серьезно, то тут уж тем более надо быть тактичными. Главное – человек поправился, выглядит бодренько. У нас – свои дела. Впереди еще столько работы.

Когда мы шли обратно, кто-то сказал:

– Начитался Шукшина. Чудик.

Никто не поддержал. Но и спорить не стали.

Странно – после этой встречи мы с Николаем охладели друг к другу. К разговору о его занятиях не возвращались, почитать его труды не просили, он не предлагал. Николай еще раза два приболел, и в эти дни мы все-таки с напряжением поглядывали в сторону его избушки. Ничего, все обошлось.

Когда в последний день Николай отвозил нас в Ярцево к пристани, на полдороге заглох мотор. Мы плыли по течению, изо всех сил по очереди гребли веслами – нас обгонял теплоход. Если бы мы не успели, пришлось бы ждать еще несколько дней. К пристани мы подплыли, когда теплоход собирался отчаливать. В спешке мы не смогли даже попрощаться с Николаем, хотя собирались с ним выпить крепкого чаю из термоса. Я еле успел передать ему термос через бортик. Мы прокричали Николаю, что приедем в следующем году. В ответ он молча помахал рукой.

Больше мы сюда не вернулись. Проект плотины закрыли. Наверное, действительно его придумал какой-то дурак.

Фомку я не увидел. Если бы жив был поселок, то мелькнул бы хоть одним огоньком. До самого Ярцева берег был темен. Только в одном месте, как раз напротив бакенов, – светила с берега красная сигнальная лампочка. Может быть, там и стояла когда-то избушка бакенщика?

Ярцево накрыл туман. Пошумев винтами при швартовке, теплоход затих на ночь. Внизу негромко плескалась вода. Казалось, теплоход зацепил за собой и дебаркадер – и плывет вместе с ним в тумане по течению.

Я лежал в каюте, глядя через иллюминатор на размытый шар близкого фонаря. Пытался вспомнить лицо Николая и не мог. Его взгляд забрал всю мою память – я видел глаза, привыкшие всматриваться пристально, по одной тончайшей линии. Глаза смотрителя.

Утром я сошел на берег. После недолгих разговоров с местными узнал, что Фомка давно прекратила свое существование. О Николае и Марии никто не помнил.

Мы отплыли только вечером. Каждый огонек бакена с отраженной на воде дорожкой напоминал мне фотографии, которые когда-то показывал Николай. Его снимки кода памяти. И я думал, словно ухватившись за соломинку настоящего и глубокого чувства: всегда, где бы я ни видел в ночи мерцающие далекие огоньки – окна чужих домов, дальние фонари вдоль прямых дорог или высокие холодные звезды, – необъяснимое и чистое волнение охватывало меня при этом.