Владимир Сотников - Фотограф (сборник)

Мы никогда не спрашивали Афанасия: как же так, староверы – и такое нарушение самых главных обычаев. Пьют, и пьют из любой предложенной посуды, избы в запустении… Мы с грустью и так все понимали. Тем более что сами были частью той внешней силы, которая нарушила здешнюю жизнь. Мы делали изыскания под огромную плотину, которая через несколько лет должна была затопить эту землю.

– Енисей городить? Дурак-та придумал, а вы убиваетесь, – смеялся, озорно щурясь, Афанасий.

В Фомке было дворов десять. Жили все родственники – Фомины. И название поселка, и фамилия пошли от основателя, много лет назад спасавшего здесь старую веру. Об этом рассказал нам Афанасий. И махнул рукой:

– Ат, теперь все равно. Васька-от ничего не знат, как рыба. – И Афанасий опять улыбнулся, засветившись лицом, будто сказал что-то веселое.

Как-то глубоко прятал он горе своей памяти. По-природному, как зверь. Чувствуя, что ничего поделать не может. В домах ведь были и старые книги – я видел, как переносили их старухи, держась за них по двое. И красивы староверы были, и чисты – лицами, бородами, одеждой, вековыми избами. Правда, ремонтировали они их уже по-новому – не таежными бревнами, а брали из опустевших домов, выворачивали из стен. Возле таких изб и тропки были полукругом – обходили пустынность. Вся жизнь поделилась пополам: осталась старая часть и настойчиво входила новая. Через мужиков – пьянством, совместной работой с геологами и в лесничестве, торговлей рыбой. Женщины оставались прежними. Они и с нами не заговаривали, а когда встречали, то сразу кивали в сторону мужиков – мол, если надо, обращайтесь.

Николай жил в своей избушке на отшибе. Постепенно, с каждым днем, мы начинали понимать природу враждебности между ним и староверами.

– Изменники, – немногословно припечатывал он своих соседей, если мы при нем заводили разговор о местных.

И мы понимали, что он имеет в виду.

– А, этот-та? Шут-та? – отвечал весело Афанасий, когда мы спрашивали, давно ли живет здесь Николай. – Давно.

И говорил это с таким оттенком сожаления, что становилось понятно: вот, наградил Господь соседом. Смеялся Афанасий над всем, что было в Николае. Передразнивал походку, говорил, что тот ест только крупы, да и то почти сырыми, все читает да пишет, «ослепнет-та, да и помрет слепой».

Николай долго к нам приглядывался, не меняя своего поведения – перевозил, когда надо, на другой берег, возил и в Ярцево, за двадцать километров, за продуктами, пил с нами чай. И все – почти молча. Но мы уже узнали, что Николай действительно много читает, пишет – я застал его за этим занятием, когда однажды постучал в открытую из-за духоты дверь. Николай вышел поспешно, загородив собою свою каморку.

Жила в поселке старуха из бывших высыльных. Работала в войну переводчицей у немцев, отсидела свое и осталась жить рядом с кержаками. Тихая маленькая старушка, похожая на худенькую кошку – странно в ней было то, что она ходила на охоту. Однажды я встретил ее в тайге, недалеко от поселка, куда я отошел в надежде подстрелить рябчиков. Она улыбнулась мне, разминувшись на тропке, и у меня мороз пошел по коже: страшновато было видеть старушку с маленькой винтовочкой и болтающимися у пояса тушками птиц.

К этой старухе приплывала из Ярцева дочь Мария, которую Афанасий называл немкой. Мария привозила матери продукты, заодно исполняя обязанности почтальона. Нам доставляла письма, старикам – пенсию. Останавливалась она не у матери, а у Николая.

В такие дни Афанасий обязательно приходил к нам. Показывая на избушку Николая, над которой вился дымок, старик довольно ухмылялся:

– Кашу с немкой варят-та. Опять свадьба.

Видя, что мы не разделяем его насмешливого тона, Афанасий серьезно добавлял:

– За всеми смотрит-та. А сам развратничат.

Выпив водки, старик уходил.

Постепенно Николай стал засиживаться у нас подольше. Растягивал чаепитие и потом еще долго вертел в руках кружку, играя чаинками. Его присутствие нам не мешало, мы привыкли к молчанию Николая. Занимались своими делами – кто перематывал катушки, кто готовил аппаратуру, кто мыл посуду. Все же появлялось со временем ощущение, что Николай наблюдает за нами. Это было вполне объяснимо: человек привык жить один, и посторонняя жизнь была ему интересна. Мы говорили – Николай прислушивался к словам, мы что-то делали – он следил за нашими движениями. Иногда мы вовлекали его в разговор. Его ответы нас забавляли.

– Николай, а почему ты так питаешься? Не ешь же ничего.