Максим Бутченко - Три часа без войны

Минутные размышления закончились криком в коридоре.

— Митька, походь сюды, — приказал Эль Коменданте.

Буквально в ту же минуту в кабинет заскочил Митька: его испитое лицо преобразилось от долгого отсутствия алкоголя: в физиономии появилась живость, в глазах — услужливость.

— Чего-с изволите? — засюсюкал он. Ильич посмотрел на смиренный лик почти святого подчиненного, который поборол зеленого змия ради молодой Луганской республики, и невольно махнул рукой, мол, да что с тебя взять, кроме анализов.

— А что там дед-«укроповец», еще сидит? — сурово спросил он.

— Сидит, батюшка, как посадили на жопу, так и сидит, батюшка, — завершил помощник.

Митя был известным алкашом в Ровеньках, но с началом революции вдруг изменился, бросил пить и стал ни много ни мало заместителем военного коменданта. Если бы это сказали учительнице Митьки, которая продержала его три года в пятом классе, она бы упала только от слов: «Митя трезвый». Сам по себе этот случай — феномен и достоин быть упомянутым в медицинских энциклопедиях. Митяня уверовал в справедливость нового строя и служил ему преданно. Хотя от многолетнего употребления крепких алкогольных напитков у него случались временные изгибы в памяти и тогда он выдавал диковинные фразы типа «сударь, да-с, откушайте-с» и прочей ахинеи.

— Какой примечательный случай, дайте я посмотрю, — сказал бы какой-нибудь седовласый медик или, хуже того, врач психбольницы при виде такого уникального пациента.

Но, увы мне, увы мне, как опять-таки было сказано в советском синематографе, никто не собирал врачебный консилиум для обследования Митьки и тем паче не ставил ему диагнозы. Так он и ходил по просторам Луганской народной — трезвый и с «протекающим чердаком», как осмелился однажды определить комендант. Впрочем, на общем фоне, как это ни грустно признать, он мало чем выделялся от сограждан.

— Сидит, — ответил Митька начальнику, а потом зачем-то исковеркал общепринятое выражение, — у подвале.

— Не «у», а «на», — поправил его Ильич.

— Кого «на»? — с двойной услужливостью поинтересовался Митя.

— Что? Кого «на»? А-а! Ну тебя, совсем шарики растерял, — не менее загадочно для заместителя проговорил Ильич.

— Какие шарики? Кто? Я?

— Ты, — ответил комендант.

И тут в голове Ильича, словно красная мигалка, засветилось понимание, что дальнейшая беседа грозит умопомрачением, причем, только для него, военного коменданта, так как на заместителе природа, похоже, отыгралась на все сто.

— Приведи деда, в общем, — нервно приказал комендант и отвернулся к окну.

Вскоре дверь распахнулась — и в комнату ввели старика. Но теперь вместо стула посадили на мягкий кожаный диван. Митька стал поодаль, а Ильич сел на край стола и положил ногу на ногу.

— А скажи-ка, дядя, ведь недаром, — проговорил Ильич и вдруг улыбнулся, вспомнив школьный курс. — Скажи-ка, — повторил он, — куда ты ехал, дед?

— Я куда? — заволновался Пётр Никитич, — да известно куда — никуда!

— Ты со мной в эти хохлячьи игры не играй! — сурово сказал комендант.

— Не играю я! Чес слово, ехал, не знаю куда, — пролепетал старик.

— Ну, куда-то ты ехал? — не унимался Ильич.

— Э-э-э… Я ехал к морю! — выдал Никитич.

— Как? К… куда? Зачем? — Ильич меньше всего ожидал услышать такой ответ.

— Не видел никогда, вот зачем, — отрезал он.

— Гм, — промычал комендант. — А «укропы»?

— Дались тебе эти «укропы»? Растил себе на огороде и подумать не мог, что когда-то станет матерщиной это слово, — расхрабрился старец.

Ильич заходил по комнате. Зеленый свет лампы падал ему под ноги, а он окунал свои ступни в зеленоватую лучистую жидкость и будто размазывал ее по полу. Дед уже сидел в заключении который месяц. И ни разу, мерзавец, не проболтался, не проговорил ничего лишнего. Шахта, контора, Машка, село — вот и весь суповой набор. С таким щи не сваришь. В голове у Ильича мелькнули кадры того, что он сделает со стариком, если тот не заговорит.

— А на хрена тебе море? — вдруг закричал обычно тихий и спокойный военный управитель города.

Никитич замычал, заерзал, засуетился. На самом деле он не знал, зачем ему море. Просто в голове возник образ чего-то безграничного, необъятного, далекого.

— Помереть там хочу, ехал сдыхать на берегу, — выдал он.

— Ты? Умирать? — искренно удивился Ильич, словно пожилой пленник был бессмертным.

— Да. Вот сам посуди: смерть — это конец жизни, а значит, мы жизнь познаем через смерть. И мне хочется отдаться смерти как-то необычно, — протараторил дед.