Анна Михальская - Профессор риторики

Мне казалось, что жизнь налажена. Нет, не так. Я и не задумывался о ее исправности, как пассажир легко и радостно скользящего по блестящим рельсам поезда – пассажир, тихо дремлющий на диванчике vagon-lit [27] или беспечно взглядывающий в окно: бессмысленный взгляд, бессмысленные картины. Случайные, непонятные, чужие.

А присмотреться стоило. Сосредоточить взор, а за ним и мысль. Ведь не далекие и невозвратные поля и холмы летели мимо – пейзаж моей собственной жизни. Мимо, мимо…

Даже о банке почти не вспоминалось: зачем? Никакой насущной нужды не было. Родители устойчиво развивались. Знаете, есть такой термин – «устойчивое развитие»? Точнее, был. Сейчас о нем никто и не вспоминает, об устойчивом развитии этом. Придумал, конечно, какой-то американец. Некая социально-экологическая теория, с нажимом насаждавшаяся у нас в ту пору, когда профессор продавал свои способности в коммерческом университете, а кровь все капала с клыков молодых реформаторов. Кровь нашего народа, между прочим. Народа, имя которого… Вот тут уж и впрямь справедливо: nomen odiosum est [28] . Лучше имя его не произносить. Тем более в сочетании со словом «кровь». Нет у этого народа никакой своей крови. Только общая. Что наше – то наше, а что ваше – то общее . Закон всех перестроек. И революций.

Скажешь: я русский… Зачем сказал? Разжигает национальную рознь. Розжиг костров в лесу запрещен. Или: сказал с вызовом. Без вызова такого не скажешь. Или: с чувством собственного превосходства. Читали Ленина – «О национальной гордости великороссов»? Нет? А я читал. Там все это написано, вполне подробно. И ярко, надо сказать. Только софизмов много. Риторики. Тут профессор меня извинит: сам знает, что наука его – как двуликий Янус и служить может не только на благо, но и на гибель. Общества. Народа. Личности.

Пробовал как-то в беседе назвать себя без этого имени, уж совсем, мне казалось, нейтрально. Я вот, – говорю, – славянин. Применил, так сказать, уловку. Называется это в риторике «расширение тезиса». Может быть, здесь профессор сказал бы даже о «смягчении». Не знаю. Но в ответ было то же – недоумение. Даже негодование: как?! Кто это может о себе так сказать? А татары? А варяги? А турки? А угры? А балты? Да-а-а, батенька… Славянин тоже нашелся.

Короче, чья-то общая кровь капала с клыков толерантных агнцев пера, политики и бизнеса, когда теория устойчивого развития насаждалась, как хрущевская кукуруза, повсеместно. Но родители мои и впрямь развивались, и развивались устойчиво.

О профессоре я уж не говорю. Книга за книгой… Сидит женщина дома, пишет. Ну, сходит иногда в библиотеку или лекции почитает – и назад, за стол. По пути – в магазин. Мы ведь с отцом приходим очень голодные. Я особенно.

Некоторое подозрение могла бы вызвать лишь страсть к уборке. Прямо мания какая-то. Но и в этом я нашел нечто полезное. Вещи не нужно было искать – всякий носок на своем месте.

И еще одно. Только одно. Очень редко, раз в год примерно, приходилось вызывать «скорую». Сердце. Мы старались ее не огорчать, но разве за такой уследишь! От каждого слова – в слезы. Но ведь успокаивалась она так быстро. И опять за стол. Или за уборку. Или на работу. Что может быть лучше, чтобы ритм, восстановленный никотинамидом, держался?

Да и сам профессор держался стойко. Диета, специальная гимнастика, жесткая дисциплина. Никаких лекарств, только трава. Обычный пустырник. Тот, что растет у дачных дорог на местах заброшенных свалок. Темные жесткие стебли, опушенные шершавыми волосками, пурпурные неброские кисти, будто припорошенные горем. Высокая трава, неприветливая. Некрасивая. Но приступы становились все реже, а ритм все устойчивее.

Даже отец шевелился, порою очень активно. Бродячие собаки в городе стали горячей темой. И денежной. Начались интервью и съемки. Журналисты наседали. «Мутанты завоевывают город. И плодятся…» Как вам такой заголовок? А под ним, на первой полосе «Комсомолки»: «По мнению ведущего сотрудника ИПЭЭ РАН Алексея Н. Черкасова, чем больше бродячих собак отлавливают, тем быстрее темпы их размножения». Все это, конечно, проплачено фирмами ловцов. В те годы за одну пойманную бродягу город платил сто баксов. А вот и иное: «Рыцари в собачьих шкурах». Подзаголовок: «Каждая убитая собака попадает в рай». Каково? Это «МК». Проплачено противниками ловцов – теми, кто хочет, чтобы город щедро отстегнул на приюты. И на стерилизацию.

И руки к отцу тянулись с обеих сторон: он ведь был единственный – дипломированный и остепененный, академический и авторитетно-научный… Денег он на этом сделать не мог, но настроение поднималось. А ведь это самое главное, правда?