Анна Михальская - Профессор риторики

Ли Мин объяснил мне, что произошло.

Дюндзе Ли Мин хотел сесть в «тойоту». Но прямо перед ним, с краю, на заднем сиденье оказался мой рюкзак. Рыцарь не позволил себе коснуться чужой вещи – моего рюкзачка то есть, – а тем более передвинуть его на сиденье. Он предпочел достойный путь – передвинуться самому, то есть сзади, вокруг «тойоты», к противоположной двери. Но не успел. Услышав хлопок двери, направленной мощной рукой Ли Мина, Волоков газанул.

Ли Мин посмотрел вслед, сел у колодца и выпрямил спину. Деревенские ласточки, щебеча и потряхивая черными вильчатыми хвостиками, атласными, как полы фрака, носились перед ним хороводом, присаживались на провода, крутя головками над белыми с рыжим пятном галстуками. Это надолго привлекло сосредоточенное внимание дюндзе.

Наконец мы с Вэй Юнем, истомленным долгим для него и слишком быстрым броском от перекрестка назад в Бубенцы, подкатили арбуз к ногам Ли Мина. Тогда-то он и оторвался от ласточек.

И увидел – нет, не нас. Лошадь.

Гнедая кобыла, познавшая некогда лучшую жизнь на хорошей конюшне, тихо шла в поводу у горбоносого смуглого мужика, испитого до болезненной худобы, темного и искривленного, как, верно, сама его жизнь.

Ли Мин замер, молнией метнулся вперед, и вот уж мужик держит повод, а дюндзе пузом напрыгивает мимо седла на острый кобылий хребет. Вот повод держит китаец, а мужик показывает, как, заходя слева и придерживаясь левой рукой за переднюю седельную луку, ставить левую ногу в стремя и, вскакивая в седло, плавно и мягко опускаться на лошадиную спину.

Следующий час мы пили чай в тени Витькиной избы – так звали цыгана, – а Ли Мин ездил перед нами туда и сюда. К концу чаепития был освоен хороший галоп. Дон-Кихот соединился со своим Росинантом. Но ненадолго. Как и все в этой жизни.

Цыган Витька взял свою лошадь за повод, вспрыгнул в седло и скрылся в неизвестном направлении.

А мы с китайцами, чтобы скоротать время до поезда в Москву, к которому нас должен был подкинуть Волоков, направились к девочкам.

Девочки в составе двух немок-волонтерок встретили нас смехом и щебетом, как ласточки. По слухам, в одну из них был уже влюблен Хай Чжэн. Хай Чжэн больше похож на северо-американского индейца, чем на китайца. Очень высокий. Смуглый, и лицо его жестко и определенно. Как и его душа.

Его Гретхен – по имени Берта-Ванесса: чудесно, правда? – была ростом ровно метр девяносто. Стройная, тонкая, черная, с острым лицом кельтской певицы Энии, она была притягательно загадочна. Пока не открыла рот. Я говорю по-немецки, и мне быстро удалось выяснить, что Берта (она же Ванесса) просто мечтает свалять для меня из шерсти местных овец теплый колпачок. Спустя несколько недель, когда обе девочки остановились у меня дома по пути в Германию, она действительно подарила мне его – окрашенный натуральной растительной краской, которую Ванесса (Берта) выдавила из каких-то неведомых мне болотных растений, прочный и мягкий, как хороший валенок, колпачок, украшенный тонкой шелковой кисточкой, до сих пор со мной. А Хай Чжэн писал ей потом письма. Недолго. Как и все в этой жизни.

Мы уезжали. Арбуз оставили у девочек, а с ним и подарки Хай Чжэну. От родителей из Бейджина.

– Знаешь, – сказал Ли Мин Волокову на прощанье, – у нас в Китае есть одна поговорка: «Тот не муж, кто никогда не видел Великую Китайскую стену». Теперь будет еще одна. «Тот не муж, кто никогда не видел лошадь». – Он был счастлив.

Вот так и кончилась эта поездка. А с ней и моя филия – любовь-дружба, страстная, долгая, жаркая и преходящая. Как все в этой жизни.

Так кончаются и мои поиски аналогий – сходного, близкого. Хрия требует, да нечего мне ей предложить. Ни толерантный Запад, расплывающийся и дрожащий в голубом тумане марихуаны и однополой любви, ни жесткий Восток, где люди по сей день держат свое слово и чтят родителей, – ничто, кажется, нам не подобно. Что было – ушло, а что придет – неведомо.

Чтобы рассуждение вышло убедительным, в этом именно месте, на шестом этапе классической восьмичастной хрии, ритору полагается приискать достаточные примеры, подтверждающие правильность сказанного. Они берутся из истории, литературы, из своей жизни, наконец. Из собственного опыта. Из судьбы своей черпаются они, эти примеры.

Наша же судьба такова, и читатель, думаю, имеет все основания в этом со мной согласиться, что всякий прожитый нами день может стать наилучшим примером для хрии о любви, времени и смерти – от первого предрассветного, сонного еще шевеления замедленной в спящем теле мысли до внезапного исчезновения ее в темной кроне разветвленного древа снов. Так засыпает ребенок, набегавшись за день – глаза, словно окна в весенний сад распахнутые навстречу новому, неожиданно закрываются, будто переполнившись, и густые ресницы осеняют сомкнутые веки. Так же и мысли.