Елена Стяжкина - Розка (сборник)

Физик иногда взрывался и негодовал, негодовал вместе с зятем, лихоманка его забери, они кричали, совсем как Аллочка когда-то: «Это взрослые люди. Это очень взрослые люди. В самом худшем случае, в самом худшем они все равно не будут спать под мостом. Они шантажисты, а не родственники». – «Они – дети», – сопротивлялся Степан Николаевич дежурной фразой, которая успокаивала Аллочку, но не зятя, не зятя, чтоб он сто лет жил.

Случайным образом он здесь. Можно было бы завтра или даже послезавтра. В общем, можно было до конца недели железно. Но какая разница, какая разница, если все уже и так решено и нужно отдавать, потому что пришла пора отдавать?

«Если вы не хотите, я все порешаю», – говорил зять. И это отвратительное «порешаю» сразу ссорило его с физиком и возвращало Степану Николаевичу утраченную целостность. – «Я порешаю, но вы скажите, пожалуйста, что вы этого хотите, потому что потом я опять буду во всем виноват. А мне надоело!»

«А и будешь, – мстительно усмехался Степан Николаевич. – А кто, если не ты? Кто?»

Конечно, не вслух. Но и так было понятно, что зять женился на дочери профессора по расчету. И хоть денег тогда должности и звания уже не приносили, но инерция мышления, вера в возможность покинуть свое холопское сословие с помощью брачных уз, вырваться из среды, где нет перспектив, а только водка и водка. Степану ли Николаевичу было об этом не знать?

Мамочка пыталась вырваться постоянно. Красавица, легкая и видная, как пух из мохеровой шапки, она всегда пропадала от любви. Иногда надолго, иногда всего на несколько недель, она пропадала, исчезала из видимой, простой и очень злой, семеновской – поселковой, но внутри города – жизни, забираясь то в дальние дали Первой линии, где ходили нарядные люди, то проваливалась в глубокие норы других, таких же злых, как Семеновка, поселков на окраине. От любви и только от любви у нее рождались дети. Уверенная и много раз говорившая об этом громко всем, кто хотел слушать, что дети – подарок Духа Святого, она записывала их всех – и Степана, и Киру с Игорем, и Катю с Софией – Николаевичами, обещая этим судьбу дивную, или угодническую, или, может быть, и ту и другую.

Сросшиеся недобрыми секретами, бедностью, побегами, амнистиями или возвращениями из тюрем, поселковые мамочку не одобряли, но считали своей и оборону от всяких чужих держали крепко. Детдом Степе не светил никогда. Он вообще не задумывался об этом. Потом уже, сильно после, в медленной пенсионной жизни ярким и болезненным пришел этот несбывшийся страх. И боль была скорее сладкой, и испуг – детским и даже радостным. Благодаря всем этим людям, которые стерлись из памяти до большого общего почему-то похоронного портрета, он никогда-никогда не думал, что жизнь его – необычная, но вольная, может закончиться в любой момент.

Мамочка была странной, но для Семеновки – не из ряда вон. Перебирая несбывшиеся страхи, Степан Николаевич не переставал удивляться странностям своей детской жизни, странностям, которые для поселковых никак не нарушали представлений о гармонии и правде. У соседки в доме напротив, например, было два мужа. Один – после похоронки, другой – из похоронки, присланной по ошибке в 1944 году. Оба были калеками, один без ноги, другой без руки, и соседка – имя, и лицо, и даже голос, который считался противным, совсем выпали из памяти… но вот что била она их, своих мужей, взяв на грудь лишнего, помнилось и сейчас. Через два дома жили цыгане, шумные и многочисленные, на поселке не взявшие ни чужого стула, ни кошелька. Еще был абортмахер, горько запивший после вывода абортов из подполья, был инженер – «два по семь» – счастливчик, бывший зэк, который приносил Степану книжки, сахар и лимоны, и каждый раз, заводясь на кухне с чайником или в комнате с «покачать младенца», он бурчал тихо: «Математика или физика. В лагере это спасет. Сядешь физиком, выйдешь физиком. Сядешь дураком, сдохнешь там дураком. Математика или физика. Физика…»

Брат Кира, засыпавший под это бурчание, ни математику, ни физику не выбрал. А Степан согласился, потому что отрезок, прочерченный «Два-по-семь» – отсюда, из Семеновки, и до тюрьмы, был понятен, и было понятно, что готовиться к нему нужно прямо сейчас. «Не отрезок, – поправлял «два-по-семь». – Траектория. Но траектория с возможными отклонениями».

Профессор, доктор наук, заслуженный изобретатель, заведующий кафедрой – все это не было отклонением, до кончины Союза – не было, и вставные челюсти позднего Брежнева не означали, что зубов нет или их не хватит на всех. В Украине только Степан Николаевич с отклонением от траектории согласился. И в том неоглушительном стыде, которому даже сейчас не находилось вразумительных объяснений, было много боязни, что все вернется, что если отдать им физику, космос, твердое тело, и отдельно – реакции расщепления атомного ядра, то все будут уязвимы. Все и всегда будут уязвимы, и отрезок от Семеновки до Сибири будет нависать над всеми, кто, казалось бы, вырвался или отклонился. Надо было бороться за физику и за бомбу. И Степан Николаевич попытался было…