Елена Стяжкина - Розка (сборник)

Ненужное совершенно воспоминание, навеки похороненное между смешным и стыдным, растоптанное, и в общем-то даже без особого гнева, просто другими ногами, другой жизненной траекторией, забытое «по согласию сторон», одна из которых стала Арсением Федоровичем, а другая – канула, и думалось даже, что умерла, пригревшись в шубе из мутона… Но оказалось, что нет, что он, этот карандаш – нежеланный и бесполезный – зажат в руке, переложен в колготки, доставлен домой, где изъят, но даже не спрятан. Этот карандаш, который теперь почему-то хочется назвать первым, стоит перед глазами, бросает в него почему-то платком пристава из фильма «Угрюм-река», фильма-кошмара, считавшегося в Свирске «своим», снятым по мотивам давних местных событий, а потому выученного всеми – детьми и взрослыми – наизусть, растасканного на цитаты и роли, а потому вечно живого, «неубиенного».

Этот чертов карандаш мог бы стать хорошей причиной для отказа, если бы только удалось облечь в слова нескончаемую зиму, мутоновый воротник, вряд ли виденный кем-то фильм и город. Но даже город, который раньше так хорошо, уместно вспоминался, вписываясь в любые беседы и сибирской живучестью, и явными, пусть и стертыми детской памятью страданиями от режима, и скрытой, ссыльной, но исключительной украинскостью, не облекался в слова. Однако отказываться от проекта, за спиной которого виднелись деньги, не факт, что большие, но ведь курочка по зернышку, плюс репутация… Не понятно еще было, с чем ее едят, и как она работает, и что именно из прошлой жизни – послушание, удобность или носительство местного аборигенного колорита – она заменила собой. Но слово это произносили все чаще, а Арсений Федорович к словам был чуток, к деньгам тоже, к житейским радостям. Он был чуток ко всему хорошему, которое ему доставалось без особого труда и напряжения. И эта чуткость мешала ему быть резким, решительным и отказаться от проекта, плюнув на слова, которые никак не находились. Молча отказаться, передать через секретаршу и привычно подождать, как оно будет, когда рассосется. И посмеяться еще, поглядев, как клюнули на Питера Йонасона другие.

– Другие это делали много раз, – улыбнулся он. – Вы, наверное, знаете. Джефф Хамада с его модным «Бум»? Они пересотворили множество шедевров – Караваджо, Фрида Калло, Пикассо, конечно, Дега, Делакруа, Курбе, Мондриан. И все, разумеется, в фотографиях. Рене Магрит «Убийца в опасности» – моя любимая реплика. Натали Перейра – мастер, но сейчас, кажется, она разочаровалась в фотографии. А был еще проект Лимбрика и Фрагомени. Они делали римейки картин, пользуясь офисной эстетикой. Соэла Зани, албанка, у нее был хороший проект с картинами и детьми с синдромом Дауна. И это только то, что пришло на память из этого века. О! – Питер Йонасон улыбнулся еще шире, – Урсус Верли! Этот вообще убрал на картинах. Представляете? Убрал в «Спальне в Арле», в «Красном кресле», в «Небе голубом»… Представляете? Все сложил аккуратненько, как если бы мама убирала в вашей комнате…

Арсений Федорович не представлял. Он понятия не имел, кто все эти люди, и, как это обычно с ним бывало, не мог догадаться, положено ли ему по должности и статусу знать о них или можно смело не знать и даже гордиться этим как признаком трагической нищеты, которую следует комплексно и системно изживать, если, конечно, такие как Питер Йонасон возьмутся помогать, возьмутся хотя бы на годик-другой.

Старый Вовк в таких случаях начинал писать в блокноте, иногда быстро, сосредоточенно, что-то подчеркивая, а что-то замарывая резким движением перьевой ручки, а иногда медленно, задумчиво, даже заносчиво, отворачиваясь от собеседников и поглядывая в большое окно. Умники, жалобщики, рационализаторы и прочие просители чувствовали удовлетворенность и, Арсений всегда это подмечал, легкую неловкость. Быть записанными у Старого Вовка в блокнот, «взятыми на карандаш», как говорил он сам, представлялось им недостойной наградой, ясным свидетельством отрывания Вовка от дел другого, почти космического масштаба. Арсений Федорович тоже писал перьевыми ручками и держал для них на столе чернильницу и даже промокашку, похожую на детскую качалку. Красного дерева, обитую кожей питона, с позолоченной ручкой, детскую качалку.

Ручки дарили беспрестанно. За пять лет, что он сидел в кресле Старого Вовка, их накопилось около двух сотен: «паркеров», «дюпонов», «монбланов», других, поддельных и настоящих, имен которых никто не знал. Помощник Роман, выпив лишнего, любил шутить, что если засунуть все эти перья в жопу, то он, Арсений Федорович, будет похож на павлина с золотым хвостом.