Елена Стяжкина - Розка (сборник)

Пирожных было два, потом еще два, потом одно на двоих. Хозяин, называвший Элизабет Лиз, принес ей аппарат для проверки сахара в крови. «Десять – это только чуть-чуть выше нормы, – сказала она. – Мы еще можем съесть штрудель». – «Я бы тоже мог, но этот сахар… Я уже двадцать лет только смотрю. Сначала ушли пирожные, потом книги. Теперь я не читаю, а только слушаю. Скоро уйдут женщины. Впрочем, к этому я готовлюсь давно: смотрю на них и слушаю. Слушаю и смотрю. И больше ничего».

Он за ней ухаживал. Этот смешной, невысокий, лысый, полноватый хозяин заведения, называвший ее Лиз, а себя Джо, кажется, вовсю ухаживал за фрау Элизабет. Андреев вздохнул как будто с облегчением, но как будто и с горечью. Грета, Джо, а вскоре и новый постоялец. Девочке не будет грустно. Девочку не дадут в обиду. Ее можно оставлять смело и с чистым сердцем.

Мысль о новом постояльце была неприятной. Пришлось признаться, что за этот почти месяц Андреев успел присвоить себе не только дом, но и фрау Элизабет, он успел увидеть их – вместе и по отдельности – как значимое и неотъемлемое свое. Но на самом деле… На самом деле – и он, и дом, и ее яркая давнишняя придурь были частью конвейера, который автоматически консервировал банки, наполненные стерильным и осознанно выбранным одиночеством. «Ты всегда хочешь быть единственным», – говорила ему Марина.

А кто не хочет?

Лиз и Джо ворковали, специально для Андреева – ворковали по-английски. А он закипал, чувствуя себя одним из многих – попутчиков, очередников, прохожих, – которых забывают тотчас, забывают, едва увидев. Он хотел встать и уйти, но невозможно было уйти, не заплатив. Это выглядело бы как жалкий побег бедняка. Но с двумя тысячами стипендии, из которой на все про все ушло сто восемьдесят евро, он не был бедняком.

Да. В этой чертовой кондитерской, которая работала всегда – и в воскресенья, и в Светлый, будь он неладен, понедельник тоже, за этим столом, покрытым скатертью, стиранной еще в позапрошлом веке, среди этих людей, которые знали друг друга в трех, а то и в пяти поколениях, он не был бедняком. Он был ревнивцем.

«Ты не открывал почту? Ты знал, что у меня нет номера твоего телефона и не открывал почту? Записку в замке ты тоже не видел? Это был матч-реванш? Ты хочешь уехать со счетом один-один?» – Марта сидела на полу возле его кабинета под номером пятьсот шесть.

«Вставай, – сказал Андреев. – Вставай, пожалуйста. Ты простудишься».

«А я и собираюсь простудиться, – усмехнулась Марта. – И пусть все слышат, что ты бессовестный шовинист».

«Пусть слышат, – согласился Андреев и сел рядом. – Я открою ее сейчас и прочту твое письмо. И мне будет стыдно. Мне уже стыдно… У меня вылетело из головы. Прости».

«Я ждала тебя целый час. Где ты был? Я могу узнать, где ты был? Выключил свет и смотрел на меня из окна? Фотографировал мое унижение? Наслаждался? Ты извращенец? Ты хочешь сказать, что не ночевал дома? А где? Где ты ночевал? Или… – Марта сделала большие глаза и вскочила. – Или ты привел кого-то другого? И это она прочитала мою записку? Да? Она украла не только тебя, но и мою записку?»

«Я был верен тебе, Марта, – серьезно сказал Андреев. – Я спасал котенка…»

«А если я скажу, что видела тебя с ней?»

«Я переводил бабушку через дорогу. Спасал котенка. И мой будильник сломался и не зазвенел вовремя. Других причин нет. Честно. Мне очень жаль».

«Тогда нет счета один-один? – недоверчиво спросила Марта и снова села на пол, рядом с Андреевым. – Тогда я выиграла?»

«Абсолютно, – вздохнул Андреев и обнял ее за плечи. – Я буду скучать и помнить тебя всегда. Как победительницу. А что ты написала в записке?»

«А… Всякую ерунду… – печально ответила Марта. – Я тебя прокляла. Но сейчас, конечно, уже нет. Так что проклятие действовать не будет. И обеда сегодня не будет тоже. И завтра. Пасхальные каникулы. Тебе не повезло. Твои последние дни будут голодными…»

«Пойдем в кабинет?» – предложил Андреев.

«Я так не люблю уезжать. Я так не люблю эти последние дни. Это похоже на отлив. Море уходит, а под ногами остается только песок и камни. Море уходит, все знают, что оно уходит, все привыкли, все ждут, когда оно вернется, никто не бежит за морем, никто не кричит ему: «Не уходи». Потому что будет еще сто раз другое море. Придет и уйдет. В последние дни я всегда чувствую себя как море. А ты?»

«А я ревновал тебя к Теодору».

«А Джемаль – к тебе. И я не хочу в кабинет. Ты меня неправильно понял. Мне просто жаль, что ты уезжаешь. Я не знаю, кто приедет на твое место и кто приедет на место Теодора, и на мое. Но это будет другое море. А этим стенам и кабинетам, и лестнице, и лифту, и книгам – им все равно. Если у меня не получится с наукой, я буду флористкой. Я буду делать букеты. А ты?»