Розамунда Пилчер - Собиратели ракушек

— Пастуший пирог.

— Ой, умираю с голоду!

— Еще бы. Я отведу Антонию наверх, покажу ей комнату, и сразу сядем ужинать. Ты пока налей себе виски. Тебе сейчас просто необходимо выпить. Мы скоро вернемся. Идем, Антония…

Она взяла рюкзак, Антония — свой чемодан, и они пошли наверх. Поднялись на крошечную площадку, вошли в спальню, через нее во вторую.

— Какой чудесный дом, — сказала Антония.

— В нем трудно уединиться, здесь все комнаты сообщаются.

— Как у нас на Ивисе.

— На самом деле это не один коттедж, а два. До сих пор даже сохранились две лестницы и два входа. Ну вот, пришли.

Пенелопа положила рюкзак и оглядела любовно приготовленную комнату, проверяя, не упустила ли чего. Здесь было очень приятно. Белый, закрепленный у стен ковер, — новый, все остальные вещи привезены с Оукли-стрит. Две кровати с блестящими спинками, занавески с розами из более легкой ткани, чем покрывала. Туалетный столик красного дерева, стулья с мягкими спинками. В хрустальной вазе букетик диких нарциссов, покрывало на одной из кроватей отвернуто, чтоб было видно белоснежное белье и розовые одеяла.

— Это гардероб, а вон та дверь — в ванную, за ней комната Ноэля. Ванная у вас одна на двоих, но, если он будет принимать душ, ты можешь воспользоваться моей, она в другом конце дома. Что еще?.. — Как будто все рассказала. — Что ты сейчас будешь делать? Примешь ванну? Времени сколько угодно.

— Нет, но я с удовольствием умоюсь. И сразу же спущусь к вам.

Под глазами у Антонии лежали глубокие тени, словно она их специально наложила.

— Ты, я думаю, устала, — сказала Пенелопа.

— Да уж. Но тут еще перелет сказывается. Я до сих пор не пришла в себя.

— Ничего, главное, что ты здесь и тебе больше не надо никуда ехать, пока сама не захочешь. Умоешься, приходи вниз, Ноэль нальет тебе вина.

Ноэль сидел в кухне за столом с большим стаканом темного виски с содовой и читал газету. Пенелопа закрыла за собой дверь, и он поднял голову:

— Все в порядке?

— Бедная девочка, она держится из последних сил.

— Да. Она почти всю дорогу молчала. Я думал, спит, но оказалось, нет.

— Она за эти годы совсем не изменилась. Тот же прелестный ребенок, что и пять лет назад.

— Смотри, я ведь могу и влюбиться.

Пенелопа строго посмотрела на него:

— Ты будешь вести себя с этой девочкой безупречно.

Ноэль изобразил полнейшую невинность:

— Господи, о чем ты?

— Отлично знаешь о чем.

Он добродушно усмехнулся, сдаваясь:

— После того как я разгребу хлам на твоем чердаке, я свалюсь и засну мертвым сном, так что ни на что не буду годен.

— От души надеюсь.

— Ради бога, перестань, ма, она же совсем не в моем вкусе, неужели ты не понимаешь… белесые ресницы, ну кому это может понравиться! Как у кролика. Я сейчас умру голодной смертью. Когда мы будем ужинать?

— Как только Антония спустится. — Пенелопа открыла духовку и взглянула на пастуший пирог — не подгорел ли. Нет, как раз готов. Она закрыла дверцу.

— Что ты думаешь об аукционе в среду? «У источника» купил за баснословную цену американский музей, — сообщил Ноэль.

— Просто невероятно, я тебе уже говорила.

— Ты решила, что будешь делать?

— А я должна что-то делать?

— Не понимаю твоего упрямства. За нее дали почти четверть миллиона! Тебе принадлежат три работы Лоренса Стерна, а они сейчас в цене, и это меняет ситуацию. В прошлый раз я сказал, как, на мой взгляд, следует поступить. Нужно, чтобы картины оценили самые авторитетные искусствоведы. Если ты по-прежнему не хочешь продавать их, то, ради всего святого, хотя бы застрахуй заново. В один прекрасный день, когда ты будешь в саду увлеченно заниматься розами, какой-нибудь шутник спокойно войдет в дом, снимет картины и просто унесет. Уж слишком ты доверчива.

Пенелопа пристально смотрела на него через стол, и в душе ее благодарность за сыновнюю заботу боролась с неприятным подозрением, что Ноэль, как истинный сын своего отца, чего-то от нее добивается. Он ответил ей ясным открытым взглядом голубых глаз, но сомнения не исчезли.

— Ладно, я подумаю, — наконец проговорила она. — Но знай, я никогда в жизни не продам «Собирателей ракушек», слишком это большое счастье — смотреть на них. Это все, что мне осталось от прошлого, от моего детства, от жизни в Корнуолле, от Порткерриса.

Ноэль слегка испугался:

— Что такое? Почему вдруг зарыдали скрипки? Ты же никогда не была сентиментальной, это на тебя не похоже.

— Никакой сентиментальности. Просто меня в последнее время неудержимо тянет побывать там еще раз. Наверное, это все из-за моря. Мне хочется его увидеть. А почему бы и нет? Что может мне помешать? Поеду хотя бы на несколько дней.