Карен Уайт - Музыка ветра

– Нет, спасибо, я не буду, – сразу же отказалась Лорелея, почувствовав, что ее уже замутило от одного только приторно-сладкого запаха мороженого. – А что такое пекан?

Мерит зачерпнула полную ложку мороженого, поднесла ко рту, и рука ее зависла на мгновение в воздухе.

– Это такой орех. Его часто используют для выпечки всякой сдобы: булочки с пеканом, пироги с пеканом. Вы же с Юга. Понимаете, что я имею в виду.

– Понимаю, но мы произносим это слово несколько иначе. У нас говорят: «пьюкан». Вот это я знаю… Это – орех. А «пекан» – это уже по части военных… что-то такое, чем занимаются солдаты на своих учениях. Если собираетесь жить на Юге, придется запоминать различия в произношении.

Мерит улыбнулась и проглотила первую ложку мороженого.

– Хорошо, учту. Но как бы мы ни называли эти орешки, они необычайно вкусны. Особенно в карамельном сиропе. Полить таким сиропом мороженое – верх кулинарного изыска.

Обе женщины замолчали. На кухне воцарилось такое приятное непринужденное молчание.

Мерит ела мороженое, а Лорелея украдкой разглядывала ее лицо, мысленно прикидывая, с чего следует ей начать курс обучения падчерицы правильному макияжу. Но вот Мерит разделалась с мороженым, вымыла за собой вазочку и ложку, тщательно вытерла их и поставила на место. Потом налила себе стакан воды, чтобы взять его с собою наверх.

– А вы разве не идете? – поинтересовалась она у мачехи, уже стоя в дверях.

Лорелея отрицательно качнула головой.

– Немного погодя… После смерти Роберта я постоянно мучаюсь бессонницей. Посижу, посмотрю пока телевизор. Может, найду что-нибудь стоящее по одному из трех каналов, которые принимает наша антенна.

– Тогда желаю вам удачных поисков.

Мерит еще немного потопталась у дверей в нерешительности.

– И спасибо за мороженое.

– Не за что!

Лорелея заглянула в синие глаза падчерицы и увидела перед собою глаза сына.

– Это вам спасибо за то, что согласились приютить нас с Оуэном у себя.

Мерит небрежно кивнула головой в ответ.

– Спокойной ночи, Лорелея.

– Спокойной ночи, Мерит.

Лорелея подождала, пока на лестнице затихнут шаги Мерит, потом с негромким стуком закрылась дверь в ее комнату. Лорелея выключила свет на кухне и направилась в сад.

Влажный воздух все еще пах дождем. Небо сплошь затянуто тучами. Бездонный иссиня-черный купол без луны и звезд. Легкий ветерок бродил по саду, вовлекая в свою круговерть китайские колокольчики, которые вальсировали в такт его порывам, негромко подпевая самим себе.

Лорелея задрала голову и долго смотрела на небо. Получается, что Мерит не до конца права. Иногда темнота бывает такой всепоглощающей, что при всем своем желании ничего не разглядишь. И тогда остается лишь любить и верить в то, что где-то все же есть этот неугасимый свет.

Она еще долго сидела на скамье, бесцельно разглядывала безлунное небо уже высохшими от слез глазами, даже не замечая того, что снова стал накрапывать дождь.

Я сделала третью попытку подрубить на машинке кусок ткани в красно-белую клетку. Игла завибрировала на месте, напомнив мне в этот момент клювик маленького неоперившегося птенчика. Две предыдущие попытки оказались неудачными: в первый раз нитка запуталась за лапку и порвалась, во второй – ткань скомкалась и ее опять же затянуло под лапку. Многие почему-то считают, что управляться со швейной машинкой проще простого. Однако на самом деле это не так. Шить – это тебе не колеса на велике крутить. Вот иголка снова нервно дернулась и застряла на месте, процесс шитья тут же застопорился, а само полотно угрожающе натянулось. А все потому, что я среагировала с некоторым опозданием и не успела вовремя снять ногу с педали привода. В результате очередной сбой.

Понимаю, в первую очередь мне не хватает внимания, того самого, которому меня учила бабуля. Каждый миллиметр ткани, каждый стежок, каждый звук, издаваемый работающей машинкой, вызывает в моей памяти бабушку. И даже не столько то, как мы вместе с ней занимались шитьем, сколько те радостные ощущения, которые испытываешь, когда под твоими руками рождается что-то новое. Но сейчас мысли о бабушке почему-то сразу же вызвали в памяти и то письмо, которое она получила вместе с бандеролью, куда были вложены носовые платки, вышитые ею когда-то. И с тех пор я больше никогда не видела бабушкину швейную машинку. Я снова тупо уставилась на комок из ткани, образовавшийся непосредственно под иглой, но видела перед собой в этот момент белоснежный батистовый платок с монограммой, вышитой ярко-красными нитками.