Карен Уайт - Музыка ветра

Но вот она широко улыбнулась и снова стала прежней Лорелеей.

– Мы с Оуэном сейчас делаем шоколадное мороженое. Уже готовы две порции с вашими именами.

– Нет, спасибо! – отказалась я на автомате. – Мне еще нужно навести порядок в библиотеке. Там ведь полно неразобранных книг. Плюс целая куча всяческих бумаг. Вполне возможно, они тоже могут понадобиться Гиббсу.

– Точно отказываетесь? На всякий случай я поставлю вашу порцию в морозильник. Вдруг передумаете? – В голосе Лорелеи сквозило откровенное разочарование.

– Отказываюсь-отказываюсь! Точно! К тому же я не большой любитель мороженого.

Почему-то я решила, что мое немного неуклюжее признание несколько смягчит общую тональность отказа. Но, взглянув на лицо Гиббса, я поняла, что ошибалась.

– Ну что ж… Хорошо, – сдалась Лорелея. Она продолжала улыбаться, но улыбка угасла и стала не такой жизнерадостной. – Обрадую Оуэна. Скажу, что он может съесть и вашу порцию тоже. Мальчишка худющий: кожа да кости. Ему не повредит.

– А вот я свою порцию съем с удовольствием сам, – немедленно подал голос Гиббс, бросив на меня выразительный взгляд. – Уже иду к вам.

Лорелея кивнула и вернулась в дом, плотно закрыв за собой дверь. Пару минут я молча пялилась на эту закрытую дверь, соображая, не поздно ли окликнуть ее и сказать, что я передумала. Потому что на самом деле я люблю мороженое, как и все остальные нормальные люди.

– Ну и зачем вы это делаете? – ледяным тоном поинтересовался у меня Гиббс.

– Что именно?

– Постоянно отталкиваете от себя людей. Я знал многих выходцев из Новой Англии. Да, в своем большинстве они люди сдержанные, но никто из них и близко не похож на вас. Мы сказали вам что-то обидное? Или чем-то задели вас? По-моему, с момента вашего приезда в Бофор мы, то есть все, с кем вы общаетесь, только то и делаем, что всячески угождаем вам. Что еще, кроме доброты, вы от нас видели?

Мне хотелось встряхнуть головой и воскликнуть, что нет, он не прав. Потому что я сама не могу объяснить себе, почему я такая. Потому что я никогда, ни разу в жизни, не осмеливалась заговорить об этом вслух. Наверное, потому, что в глубине души я до сих пор уверена, что рано или поздно, но меня бросят все. Все уйдут! Я ожесточенно заморгала ресницами, пытаясь отогнать подступившие к глазам слезы, всем сердцам чувствуя правоту слов Гиббса и одновременно удивляясь своей неожиданной реакции на его слова.

– По-моему, я уже как-то раз говорила вам, что вы ровным счетом ничего не знаете обо мне. И не притворяйтесь! Не делайте вид, что вам все же удалось кое-что узнать.

– Вы правы! Я действительно ничего о вас не знаю. Разве что какие-то крохи информации, которые вы сами изредка роняете, беседуя с кем-то. – Он подошел ко мне поближе и встал почти рядом. – К тому же, как мне кажется, вы не всегда откровенны в своих разговорах со мной. Вот, к примеру, я с самого начала не поверил в ту трогательную историю вашего знакомства с Кэлом, которую вы мне поведали. Уж очень она… – Он замолчал в поисках нужного слова, нетерпеливо взъерошив при этом волосы. – Уж очень она неестественная. Разительно отличается от всего того, что я знаю о своем брате.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Он явно ожидал моего ответа. Но я молчала. Как я могу объяснить ему то, что и сама не понимаю до конца? Что мой первый мужчина, которого я встретила, не был тем мужчиной, за которого я потом вышла замуж.

Я слегка прикусила нижнюю губу, почувствовав, что она дрожит.

– Я любила Кэла! Я действительно любила его. Вот, пожалуй, и все, что вам следует знать.

Гиббс издал протяжный вздох и повернулся, направившись к дому.

– Сейчас перенесу в свою машину те коробки, которые стоят в холле. А потом с удовольствием полакомлюсь шоколадным мороженым. Можете меня не провожать.

Я молча проследила за тем, как он взбегает по ступенькам крыльца, снова и снова удивляясь тому, как в момент нашей первой встречи с ним я могла принять его за Кэла. Потом я тоже вернулась в холл, закрыла за собой дверь и направилась в кабинет. Там меня уже поджидал ворох бумаг, выдвинутые ящики, пачки книг. Внезапно я всем телом почувствовала тяжесть обручального кольца Кэла, лежавшего в моем кармане. Я выдвинула верхний ящик письменного стола и долго разглядывала, что там внутри, ничего не видя перед собой. Хоть бы заплакать, дать наконец волю слезам, которые я так старательно сдерживала. Но со дня маминых похорон я ни разу не плакала. Оказывается, я разучилась плакать.