Захария Станку - Безумный лес

— Он пробежал здесь. Через двор.

— Догнать его!..

— Вон он. Перелезает к соседям…

Захлопали пистолетные выстрелы.

— За ним!.. Держи его!..

Шаги полицейских стихли в отдалении.

— Теперь, — сказал Мишу, — эти индюки взобрались на крышу. Хотят перелезть во двор дядюшки Сокола. Ищут Ангела Сокола. Видать, загнали его в угол.

Нигрита отозвалась:

— В конце концов они поймают и дядю Сокола. От них никто не уйдет.

Я улыбнулся. Улыбнулся и сказал:

— А вот уйдет. Ангел Сокол от них уйдет. Непременно уйдет.

— Почему?

— Потому что… Потому что так нужно.

Раздалось еще несколько выстрелов. Потом не стало слышно ничего, кроме завывания ветра на крыше и стука закрытых ставень. Дядя Тоне горько улыбнулся.

— Не надо, мама, бранить Вастю. Она девочка добрая и послушная.

Бабка молчит. Дядюшка Тоне отыскивает Вастю взглядом и говорит ей:

— Ты права, Вастя. Я и тебя бил, и других тоже. Я бил вас за шалости, когда вы сердили меня. Но я вас всегда любил. Любил вас всех. И может быть, больше всего любил тогда, когда бил. Хотел, чтоб из вас вышли люди.

Бабка сидит на стуле с грозным, словно высеченным из камня лицом. Можно подумать, что она повелительница мира и под нею золотой трон.

Тягостная, гнетущая тишина. Смерть, которая на время оставила нас, после успешной охоты на улицах города возвращается назад. Мы все почувствовали, как она снова вошла в дом. И теперь дом опять в ее власти.

Нигрита поднимает с полу упавшую свечу, поправляет ее, зажигает и вкладывает в руку дядюшки Тоне. В правую руку, которой дядюшка Тоне — трактирщик и мясник — зарезал и разрубил на куски тысячи быков, коров и телят, руку, которой он зарезал тысячи овец и барашков, тысячи коз и козлят.

Бабка понимает, что дядя Тоне увидел наконец желтый, перекошенный и безобразный лик смерти. И пытается теперь ободрить его, приласкать. Но говорит безо всякой веры, лишь бы что-нибудь сказать:

— Может быть, ты не умрешь, сынок. Может, не умрешь… Пуля ведь не задела сердца. Прошла около Может, сынок, ты не умрешь.

— Нет, умру, мама. Сердца пуля не задела, зато порвала что-то вот тут, внутри. Очень уж много крови я потерял. Доктор, когда меня перевязал, ушел молча, опустив голову. Даже обнадеживать не стал. Я скоро умру. До утра не доживу. Может, не дотяну даже до полуночи.

На дворе еще гуще легли сумерки. Опустилась на землю тяжелая, плотная и давящая мгла. Соседний дом за окном остается по-прежнему погруженным во мрак. Мгла окутывает весь город. Нигде не горит ни одного фонаря, ни лампы, ни огонька. И по всему городу гремят выстрелы.

Нигрита шепчет:

— Подкрути фитиль, Вастя…

Вастя чуть увеличивает пламя керосиновой лампы.

— Что ты делаешь, дочка? Почему не добавишь света? В комнате стало совсем темно. Я уже совсем ничего не вижу…

Дядя Тоне втягивает под одеяло левую руку. Прижимает ее к груди, там, где повязка.

— Задыхаюсь. Откройте окно. Скорей. Дайте воздуха!..

Я торопливо распахиваю окно. В комнату врывается влажная волна холодного свежего воздуха. Дядюшка Тоне умоляюще шепчет:

— Мне холодно. Закройте окно.

Я только что поторопился открыть его. Теперь спешу закрыть. Бабка, все так же неподвижно сидящая на своем стуле, приказывает Васте:

— Быстро покличь всех остальных. Мой сын кончается.

Вастя выходит, бежит к флигелькам в глубине двора и возвращается в сопровождении братьев. Дядя Тоне широко раскрывает большие, воспаленные глаза и окидывает взглядом своих отпрысков. Озабоченно спрашивает:

— А где Алина? Почему не пришла Алина? Я хочу видеть и Алину.

Ему отвечает Нигрита:

— Как же она придет, отец? Ей ребенка не на кого оставить. Сам-то Павелеску на станции. Если он вообще жив. Если и его не расстреляли. Говорят, на станции многих расстреляли. А еще говорят… А еще говорят, что всех остальных арестовали.

Свеча в руке дядюшки Тоне мерцает. Крохотное пламя колеблется, растет, спадает и снова колеблется. Мы все, стоя, ждем конца, который теперь уже совсем близок. Только бабка неподвижно сидит на стуле. Лицо ее совсем побелело. Стало белым, как известь. Дрожат губы. Но глаза сухие. Наверное, у моей бабки уже вовсе не осталось слез. А может быть, их у нее никогда и не было. Но вот она сбрасывает с себя оцепенение. Вместе со стулом придвигается к постели сына. Достает носовой платок. Обтирает им морщинистый лоб и измученное лицо дядюшки Тоне.