Захария Станку - Безумный лес

— Да будет проклят всяк и род его до девятого колена, кто не внемлет голосу церкви господа нашего.

— Да будет проклят всяк, кто…

Больше недели то в одной, то в другой части города слышались выстрелы. Однажды раздался даже собачий лай пулемета. Горожане понимали, что единственная цель этой суматохи — нагнать страху на бунтовщиков и тех, кто мог к ним присоединиться. Однако все — и те, кто был за забастовку, и те, кто был против — только-только пережили долгую войну, которая принесла большинству много страданий и горя. И поэтому почти все привыкли к виду солдат, даже к грохоту пушек, а не только к пистолетным, винтовочным или пулеметным выстрелам.

Ковыляя в возбуждении и ярости по промозглому городу, чтобы своими глазами увидеть как можно больше из происходящего, я слышал — причем от разных людей, — что забастовка охватила всю страну, что по железным дорогам ходят только военные поезда и что в Бухаресте пролилась кровь. Меня охватила тревога за друзей и знакомых, которые там оставались, стало страшно за их жизнь. И я очень сожалел, что среди тех людей, с красными флагами, я не знал никого, кроме Гинку Павелеску. Но где он теперь? Я зашел к нему домой. Алина только пожала плечами.

— Не знаю, Дарие, ничего не знаю. Я не видела его с тех пор, как в город пришли войска. А если ты хотел повидать Гинку, то почему не зашел к нам до начала забастовки? Он тебя ждал. Ждал несколько вечеров подряд.

— Видишь ли, Алина…

— Все, что надо, Дарие, я уже видела. Например, что ты не пришел, а Гинку тебя ждал. Он хотел просить тебя… Э! Да к чему говорить тебе, что хотел сказать Гинку?

Значит, Гинку меня ждал. Я ничего не сказал больше своей двоюродной сестре. Ушел. Почему я, в самом деле, не заглянул к Гинку в свое время? И вот теперь… Почему теперь, после начала забастовки, я не сделал ровно ничего, кроме как побывал на собрании, пошумел несколько часов в толпе да швырнул три-четыре камня?

— Напрасно ты задаешь себе этот вопрос, Дарие.

— Почему?

— Потому что у тебя не хватает смелости взглянуть правде в глаза.

— Но разве я мог сделать больше?

— Если бы захотел, то мог бы, Дарие.

— Может, я стал чересчур дорожить своей шкурой?

— Большие дела не по плечу тем, кто дорожит прежде всего своей шкурой. Запомни хорошенько, что я тебе говорю, Дарие.

— Хорошо. Я понял. Но как можно выиграть эту забастовку? Ведь у армии — оружие, а забастовщики выступают с голыми руками. Их ждет поражение.

— Их ждет поражение. Да, Дарие. Нынче они, по-видимому, потерпят поражение. Но эта забастовка проложит путь, который когда-нибудь приведет к победе.

— А какая мне польза от этого, если в день победы меня уже не будет в живых?

— Ты! Один только ты! И твоя жизнь! И твоя польза! Ничего ты, Дарие, не понимаешь…

— Нет… Мне кажется, что понимаю.

— Это тебе только кажется.

— Однако я не теряю надежды.

— Может быть, когда-нибудь ты и на самом деле все поймешь.

Лицо мое горело. Я чувствовал, что за эти дин я и впрямь мог сделать больше, чем сделал.

Я успокоил себя, рассудив:

— Будут еще и другие бои… И уж тогда…

Спустя некоторое время после начала забастовки выстрелы в городе на Веде стали раздаваться еще чаще. Полиция производила все новые и новые аресты. Так, наверное, обстояли дела и в остальных городах страны, а особенно в Бухаресте.

Я заперся дома. Чтобы убить время, писал дни и ночи напролет, исписывая десятки и сотни страниц. Без всякой радости, не чувствуя в себе ни искры таланта, сочинял лирические стихи — вялые и глуповатые; сочинял и даже отделывал их лишь для того, чтобы отвлечься. Время от времени, уступая настояниям госпожи Арэпаш, вспоминал о Деспе, помогал ей учить уроки, делать домашние задания и — в довершение всего — поучал ее не бояться стрельбы.

— Желтушный, я боюсь. Ужас как боюсь, Желтушный!

— Чего ты боишься?

— Боюсь, что убьют, Желтушный.

— Никто не собирается тебя убивать, Деспа. Никому нет до тебя никакого дела.

— А ты сам… Тебе самому не страшно, Желтушный?

Я покачал головой и шутливо ответил:

— Нет, Деспа, мне не страшно. Я никого и ничего не боюсь…

— Даже смерти?

— А смерти и подавно.

— Пусть тебе верят сестры Скутельнику, Желтушный. Я этому не верю.

Однорукий нашел приют у каких-то женщин и дома не появлялся. Остальные братья Арэпаши закрылись в доме, затопили печь и налегли на еду и питье. Собравшись с духом, я спросил: