Захария Станку - Безумный лес

— В погоню!.. Чего ждете? В погоню! Привести их ко мне живыми или мертвыми.

Полицейские влезли на помост, отыскали в глубине зала дверь и скрылись за нею. Городовые, оставшиеся в зале, надели, по приказу комиссара, наручники на тех, кто был избит больше других. Остальных солдаты вытолкали во двор и хотели было окружить и арестовать, но рабочие быстро сплотились в тесную группу, оттеснили солдат, прорвали их кольцо и пробились на улицу. Кое-кто убежал. Но большинство смешалось с толпой, привлеченной выстрелами и шумом драки. Я тоже затерялся в толпе и нетерпеливо ждал, что будет дальше. Солдаты сорвали объявление, из которого я узнал о собрании, и перебили все выходившие на улицу окна клуба. Арестованных вывели и погнали к примэрии. По указке офицера солдаты беспрестанно толкали их в спины прикладами ружей.

— Хо!.. Стыдитесь!.. Какой позор!.. Эх!.. Разве вы солдаты?

Из толпы, запрудившей улицу, раздавались выкрики и свист. Солдаты, конвоировавшие арестованных, ускорили шаг и, скрывшись в саду примэрии, больше не появлялись. Перед клубом остались наводить порядок несколько полицейских, другие, находившиеся в помещении, помогали полицейскому комиссару Кирноагэ производить обыск. Они выволокли на тротуар переломанные столы и стулья, портреты в рамах и кипу книг и брошюр.

— Что делать с этим хламом, господин комиссар?

— Свалить в кучу посреди улицы.

— Но тогда… остановится уличное движение.

— Ну и что из того?

Полицейские свалили стулья и столы в кучу посреди улицы, набросали на них портреты в рамах, а поверх всего — книги и брошюры, старательно разорвав их на куски, чтобы лучше горели.

— Ну что, готово?

— Готово, господин комиссар.

— Поджечь и покончить с этим.

Один из полицейских поднес зажженную спичку. Повалил дым. К небу взметнулись языки пламени. Книги, даже разорванные, горели плохо.

— Вот так!.. Вот так мы будем сжигать и наших большевиков, если они не образумятся и не угомонятся.

— Сожжем, господин комиссар. Почему бы не сжечь, коль таков приказ!

— Позор!.. Стыд!.. Позор вам!..

Кричали многие. И выкрики становились все громче. Я тоже закричал вместе со всеми:

— Позор!.. Стыдитесь!.. Позор, эй вы, слышите!..

Кто-то швырнул камень. Затем многие стали подбирать камни и бросать их в полицейских. Кое-кто целил в самого Кирноагэ. Доблестный полицейский комиссар скрылся в клубе, ища спасения за его стенами. Потом достал из кармана свисток и издал долгий жалобный свист. Полицейские несколько раз пальнули в воздух. Сейчас их оставалось немного, и у них не хватило смелости стрелять по людям. Пистолетные выстрелы и крики толпы привлекли внимание патрульных с соседних улиц.

— Солдаты!.. Солдаты идут!..

И действительно, со стороны памятника генералу Манту к нам скорым шагом приближалась группа солдат с винтовками наперевес. Их было человек двадцать. Люди на улице бросились врассыпную. Одни спешили укрыться в ближайших дворах, другие удирали со всех ног, разбегаясь кто куда, и следы их затерялись в переулках убогого старого городка, утопавшего в грязи и в сонных стоячих осенних лужах.

С этого дня улицы города стали патрулироваться солдатами. Солдаты были низкорослые, хилые и тщедушные, в подавляющем большинстве худые как мощи, с землистыми лицами. От них разило ракией, а глаза их сверкали из-под бровей, словно волчьи. На солдатах были мятые кепи, старые, засаленные, а то и залатанные шинели и дырявые ботинки. Отупев от нудного казарменного житья и от ракии, которую им выдавали без ограничений, они слепо подчинялись офицерам. В первый же день своего прибытия они силой захватили железнодорожные мастерские и маленькую электростанцию неподалеку от дешевой столовки дядюшки Тоне. После этого отдельными вооруженными шайками, не останавливаясь перед насилием и грабежом, рассыпались по всему городу, от центра до предместий. На углах улиц были выставлены посты. По стенам были расклеены предупреждения, запрещавшие въезд и выезд из города без специального разрешения военного коменданта. Окна лавок и магазинов спрятались за ставнями. Закрылась, к радости многих, и наша гимназия. Оставались открытыми только трактиры, пивные, кофейни, рестораны да харчевни. Попы служили в церквах как в дни больших христианских праздников и велели пономарям трезвонить в колокола. На прихожан неслись с амвона наставления молиться за «короля и родину» и не якшаться с забастовщиками, которые, «поддавшись дьявольскому наваждению, поднялись против хозяев и коронованной главы государства». Попы, облаченные в ризы, с золотыми или серебряными крестами на шее, бесстыдно грозили всем тем, кто впредь решится принять участие в забастовке и выступать против власти, занесением в церковные реестры: это означало, что после смерти их нельзя хоронить рядом с предками, а лишь за чертой кладбища, на заросших бурьяном пустырях, где обычно зарывают собак.