Харуки Мураками - Ускользающая метафора

Мне показалось, что он не лицемерит.

— И вы что — показали им картину? — спросил я. — Ваш портрет, что висит в библиотеке?

— Конечно. Ведь ради этого они ко мне и приехали. Мне кажется, полотно это произвело на них сильное впечатление. Тем не менее Мариэ своим мнением вслух не поделилась. Что поделать? Немногословный ребенок. Одно несомненно: судя по ее лицу, портрет ей понравился — уж в этом-то я разбираюсь. Она простояла перед картиной довольно долго — молча и даже не шевелясь.

Признаться, я уже не мог припомнить, что за картину сам нарисовал — и это при том, что закончил ее всего несколько недель тому назад. Так всегда: завершив работу над одной картиной и принимаясь за другую, я почти никогда не могу вспомнить, что рисовал накануне. Разве что смутно, в общих чертах. Только ощущения от работы над картиной оставались в телесной памяти. Для меня важнее даже не сама картина, а ощущения при работе над ней.

— Они очень долго у вас пробыли, — сказал я.

Мэнсики стыдливо потупился.

— Когда они посмотрели портрет, я предложил им перекусить, а затем показал им дом — устроил нечто вроде экскурсии. Сёко Акигава проявила интерес, и я сам не заметил, как пролетело время.

— Ваш дом наверняка их восхитил?

— Скорее, одну Сёко Акигаву, — ответил Мэнсики. — А особенно ей понравился «ягуар-И». Мариэ же так и продолжала играть в молчанку. Может, ей мой дом не понравился. А может, ее вообще дома не интересуют.

Я б решил, что ей просто наплевать, подумал я.

— Ну а поговорить с нею вам удалось?

Мэнсики лишь слегка покачал головой:

— Нет, я произнес ей всего две или три фразы. И только, да и то — о всяких пустяках. Обращаешься к ней — а ответа нет.

Высказывать мнение об этом я не стал, а просто очень явственно представил эту картину. Ну какое тут может быть мнение? Мэнсики пытается заговорить с Мариэ Акигавой, а в ответ — ровным счетом ничего. Лишь невнятно буркнет что-нибудь бессмысленное. Если уж у нее нет желания разговаривать, беседовать с ней — все равно что поливать из черпака песок среди широкой знойной пустыни.

Мэнсики поднял со стола лакированную керамическую улитку и тщательно разглядывал ее под разными углами. Она была среди тех немногих украшений, что я нашел в этом доме. Вероятно, что-то старое, дрезденское, не крупнее мелкого яйца. Не исключено, что ее где-то приобрел сам Томохико Амада. Мэнсики вскоре осторожно вернул безделушку на стол и, медленно подняв голову, посмотрел на меня.

— Кто знает, возможно, чтобы мне к этому привыкнуть, потребуется какое-то время, — произнес он как бы самому себе. — Мы же встретились совсем недавно. К тому же ребенок она молчаливый. Тринадцать лет — как раз начало полового созревания, по большому счету — непростой возраст. И уже то, что я был с нею в одной комнате, дышал тем же воздухом, ценно для меня, это незаменимые минуты жизни.

— Поэтому убеждение ваше по-прежнему неизменно?

Мэнсики чуточку прищурился.

— Какое мое убеждение?

— Вы по-прежнему не желаете собраться с духом и выяснить правду, родная вам дочь Мариэ Акигава или нет?

— Нет, это мое убеждение ничуть не изменилось, — не задумываясь, ответил Мэнсики и, слегка прикусив губу, умолк. А после сказал: — Как бы получше выразиться? Пока я был с нею, видел перед собой ее лицо и фигуру, меня охватило весьма необычайное чувство. Как будто все эти прожитые долгие годы утрачены в недеянии. Мне так показалось, и я совершенно перестал понимать смысл собственного бытия, причину, по которой я вообще здесь. Ценность всего, что до сих пор казалось мне верным, вдруг потеряла свою достоверность.

— Это и есть то самое весьма необычное чувство для вас? — на всякий случай уточнил я. Потому что сам это «необычайным чувством» особо не считал.

— Да. Такого прежде я никогда не испытывал.

— Хотите сказать, что за те несколько часов, что вы провели вместе с Мариэ Акигавой, внутри у вас возникло такое вот «необычайное чувство»?

— Думаю, да. Хотя это может прозвучать по-дурацки.

Я покачал головой.

— Ну почему по-дурацки? Сдается мне, подростком, когда впервые влюбился в одну девчонку, я переживал нечто похожее.

Мэнсики горько улыбнулся одними уголками губ.

— Тогда у меня вдруг закралась такая вот мысль: «Чего бы я ни достиг, как бы ни преуспел в работе, какой бы капитал ни сколотил, я, в конечном счете, не более чем удобное избыточное существо, нужное лишь для того, чтобы передать кому-то следующему принятый от кого-то еще набор генов. Если не брать в расчет эту практическую функцию, остаток меня — лишь горстка праха».