Януш Гловацкий - Польский рассказ

На крыльце стояла мать. Я выскочил из брички. Помог сойти вдове и Магдусе. Мать подошла к нам, расцеловалась со вдовой. Магдуся поцеловала маме руку. Через минуту они, смеясь, шли втроем через палисадник к дому. Держа за поводья разгоряченных лошадей, я видел, как мама отстала на шаг. Я улыбнулся. Не забыла о ласочке на плече моей девушки! Когда все поднимались на крыльцо, мама обернулась и кивнула мне головой. От радости я расцеловал лошадей в морды.

До поздней ночи сидели мы в горнице. Договорились, что оглашение сделаем, когда приедет отец. Мне не терпелось объявить это теперь же, но вдова хотела, чтобы мой отец поцеловал ее дочь прежде, чем назовет ее снохой.

Приближалось время отъезда. Мать вынула из сундука три нитки бус и подарила Магдусе.

— Это тебе, дочка. Самая большая нитка — Павлик твой. Средняя — ты сама. Самая маленькая — ваш сынок.

Обратно мы ехали через всю деревню, белую от цветущих деревьев. Казалось мне, что меж деревьев то и дело вспыхивают лампадки, что кто-то склоняется над ними со словами: «…ваш сынок…» Из поднявшихся хлебов на дорогу выбегали перепелки и вспархивали, испуганные. Лошадей, дорогу, хлеба осыпали их перья. На этих перьях будет спать наш сынок. Когда мы плыли на пароме, по воде резвились рыбы. Он будет говорить «мама», «папа», рыбонька наша, наш сынок… Я еще крепче обнял сидящую рядом со мной Магдусю.

На следующий день я написал отцу. Вернее, записывал, что мне диктовала мать. Я хотел написать сам, но быстро понял, что каждое второе слово в письме будет «Магдуся».

Отправил письмо и совсем успокоился. Перестал чуть что драть за уши пса, не дергал за хвост кота, не кидался камнями в птиц на деревьях. Но теперь я каждое утро бросал в разбитую вазочку горошину. Я подсчитал, что ответ от отца придет, когда в вазочке будет сто горошин.

Вначале я не заглядывал в вазочку. И так помнил, сколько там горошин. Но, когда дно ее стало от них совсем белым, мне показалось, что я ошибся. С тех пор я забирался с вазочкой в сарай и здесь, тайком от матери, еще раз пересчитывал горошины. Когда до сотни оставалось уже совсем немного, я стал пересчитывать их по нескольку раз. Я даже нарочно обманывал себя: внушал себе, что утром забыл бросить горошину. В полдень, когда мать уходила доить коров, я бросал еще одну горошину. Через две недели в вазочке было ровно сто горошин. Но письмо не приходило. Я ждал несколько дней. Письмо не приходило. Я забеспокоился, что все испортил, бросая в вазочку по две горошины в день, и решил это исправить. Теперь каждое утро я доставал по одной горошине. Письмо не приходило. Я начал вынимать по три, по четыре горошинки в день. Вскоре вазочка была пуста. Письмо не приходило. Я схватил вазочку, выбежал с ней во двор, закинул ее в крапиву. Письмо не приходило.

Перевод В. Воровской.

Весь наш отдел переживал. Вообще все проектное бюро… Чтобы рассказать об этом печальном случае, нужно начать с некоторых отступлений. Так вот: наш директор давно симпатизировал этой Мариоле из машиносчетной. Если случалась командировка или совещание в Объединении, они часто ездили вместе. Короче, романчик. Они даже не очень таились. Жена директора и та подозревала: заявится, бывало, ни с того ни с сего к нам в контору, но ни разу их вдвоем не застукала. А Мариола красивая из себя бабенка, молодая и эффектная. Тогда по нашему проекту строили зону отдыха на берегу озера, в ста километрах от Ольштына. Директор с Мариолой уже два раза туда выезжали — на авторский надзор. Очень это место Мариоле нравилось. Так что решили съездить в третий раз. А надо признаться, эти надзоры — отличная штука, всегда есть причина прокатиться по воеводству. На этот раз с директором и Мариолой должен был ехать на озеро инженер Бартковяк, автор проекта той зоны отдыха.

Накануне отъезда зашел у нас разговор насчет рыбной ловли. В нашей организации много завзятых рыбаков, которые каждую субботу ездят на рыбалку. Оказалось, что у чертежника Новицкого есть новый спиннинг: сестра из Канады прислала в подарок. Новицкий рыболовством вовсе не увлекается, и спиннинг ему ни к чему. А Бартковяк записной рыбак, у него глаза разгорелись. Торговались долго. Заело у них. Новицкий просил сто пятьдесят злотых, Бартковяк давал сто двадцать. Уж Бартковяк пошел было ни с чем. Новицкий его вернул с порога.

— Отдам за сто двадцать, — говорит, — если поставишь четвертинку… — На том и сговорились. Новицкий скатал домой и привез спиннинг. После работы пошли в ресторан «Шехеразада». Есть такое уютное местечко неподалеку от нашей конторы, мы всегда туда ходим. Конечно, одной четвертинкой не обошлось. Сначала поставил Бартковяк, потом Новицкий, и так до поздней ночи обновляли бутылки, а счет вышел по крайней мере на три спиннинга.