Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Кроме ламп накаливания, сигнальных электрических огней и яркого прожектора «Кивач» имел еще одно новшество, ранее не известное петрозаводчанам, — пол в его салонах был покрыт прочным и легким линолеумом на пробковой основе.

Построили пароход в Петербурге на заводе Буца и Папмеля российские мастера и из российских материалов, что являлось предметом особой гордости. По своим внешним очертаниям «Кивач» немного походил на разобранную «Царицу», более того, некоторые части ее корпуса были использованы при сборке нового парохода. И команда судна тоже была вся с «Царицы».

Петрозаводчане сразу признали пароход за своего. Мало того, что он имел имя местного водопада, но еще — под названием на корме — красовался и герб Олонецкой губернии.

…Какой же замечательной была та прогулка по Петрозаводской губе! С шампанским, под музыку. Чтобы показать возможности судна, команда совершала различные маневры, а на середине пути развернула его практически на месте. Чудо, как слушалось оно руля.

Но тень несчастной судьбы «Царицы» или злой рок, преследующий ее команду, вскоре сказались и на жизненном пути царственного наследника. В ночь со 2-го на 3-е октября того же года «Кивач» по пути из Петербурга в Лодейное Поле выкатился на каменную гряду около маяка Торпак, что стоит неподалеку от входа в реку Свирь. Он получил большую пробоину в носовой части, машинное отделение залило водой, и потому мощные отливные насосы оказались бездействующими. Все пассажиры вскоре были сняты шедшим следом пароходом «Нева»…

А приводимое ниже оптимистичное письмо было написано, когда я работал в газете «Карелия», где журналистам, вероятно, в качестве эксперимента перестали платить зарплату.

Напротив церкви, что на Зареке, в большом деревянном доме когда-то располагался промтоварный магазин. Там на втором этаже имелась небольшая витрина галантерейных товаров. Я частенько простаивал около нее, глазея на выставленные предметы роскоши первых послевоенных пятилеток: наручные часы «Заря» и «Победа», металлические расчески в клеенчатых футлярах, портмоне свиной кожи, портсигары, бусы из пластмассового жемчуга, нитки, наперстки… Думал: «Вот бы это купить», — включая в желанное «это» все вплоть до бус, переливающихся фальшивым перламутром. Мечты были безнадежные и потому вполне невинные. Карманных денег нам с братом мать не давала, да мы и не просили, уже в то время понимая, что получает она за свой труд очень мало.

Но ведь кроме галантерейных недоступностей хотелось иметь и вещи совершенно необходимые. К ним относились нож-складняк, карманный фонарик, ручка-трубочка, имевшая с одной стороны перо, а с другой карандаш.

Лет с восьми я уже уверенно зарабатывал на свои прихоти. Способов разжиться некоторой суммой наличности имелось несколько.

Самым надежным из них, конечно, являлась сдача металлолома. Благо, пункт вторчермета располагался неподалеку — на улице Фабричной, носящей ныне имя рунопевца Архиппы Перттунена. За килограмм черного металла давали четыре копейки, а вот за килограмм меди или латуни платили рубль пятьдесят шесть.

Весьма денежным был и заработок в очередях.

Рядом с нашим домом имелся хлебный магазин, во дворе которого накануне праздников, таких как Новый год, 1 мая, 7 ноября и День советской конституции, торговали мукой. Ее давали по килограмму в руки.

Прохаживаешься вдоль очереди и ждешь предложений. Наконец какая-нибудь догадливая тетенька незаметно для окружающих поманит тебя и шепнет:

— Постой со мной.

Ты же твердо отвечаешь:

— Рубль.

— Да ты что, мальчик, с лестницы упал?

— Как хотите, другие не жадничают.

Достанет кошелек и, вздохнув, отсчитает требуемое. К прилавку следовало подходить если не спиной вперед, то по крайней мере боком, потому что подлые продавщицы довольно быстро стали нас узнавать.

— Этого гоните! — кричат, — он уже в третий раз пристраивается! А вам, гражданка, должно быть стыдно!

Если же муку продавали вечером, то есть по темному времени, в очереди можно было отстоять неузнанным пять-шесть заходов.

А вот сдачей стеклотары мы не увлекались — это была прерогатива взрослого населения. Кстати, в то время пустых бутылок от несовершеннолетних в магазинах не принимали. Правда, можно было отнести их в аптеку, но там платили вполовину меньше — за поллитровку, которую еще следовало до блеска намыть, давали всего шесть копеек, за чекушку — четыре.