Валерий Верхоглядов - Соло для одного

— Пажити горят! — крикнул председатель, расплескав брагу.

Американских летчиков хоронили всем селом.

— Шпионы, — говорили в народе.

За околицей настойчиво токовал Гриша.

Круг второй

— Любовь не «Боинг», — сказала бабка Марья, — об землю не брякнешь.

Флора дремала.

Лукашка, с похмелья небритый, распутывал рыболовную снасть.

— Настасья, — грит, — опять по-на-задворках.

Лед посинел, вспух и сошел. Всплыли покойнички.

— Рожок на убыль пошел. Быть светопреставлению, — бормотала Настя на задворках.

Свадьба Гришки-бобыля качалась вторую неделю.

— Настя и года не протянет, — сказал Лукашка.

Странный недуг скрутил Настасью. Усохла, обуйноволосела. На чаю и держалась. А на-по-задворье и ступить некуда.

Не в бидонах счастье, ан полнехоньки они. В город собиралась бабка Марья.

В огороде соседа пыхтел «Фордзон».

У изгороди плакал председатель.

— Лещ нерестится, — сказал Лукашка, — у камышей блыснуло.

В горницу застенчиво проскользнула Настя. Села на лавку.

— Озимые сгорели, — всхлипнул у изгороди председатель. — А грелка-то пуста почти. Не зайти ли к бабке Марье?

«Фордзон» оглушительно чихнул и затих. Настасья опять унеслась на задворки.

— Пажити горят! — простонал председатель, опростав грелку.

«Фордзон» чинили всем селом.

За околицей Гришка невозбранно колотил молодую жену.

Круг третий

Флора размножалась. Бабка Марья секла ее и серпом, и цепями.

В удворье храпел Лукашка. Бредил: «Заводи бредень!»

Всюду, куда ни глянь, махровело лето. Сытые волки отдыхали в поспевающей ржи.

Насти не было. Да и Гришки-бобыля не слышно за околицей. Завербовался Гришка на заработки.

— Эх, Настя, — вздохнул спросонья Лукашка. — Любовь моя окаянная. Сейчас бы за восьмой десяток перевалило.

— Не в бидонах счастье, — сказала бабка Марья и прилегла в сенцах покемарить.

У кузни собирали барабан лобогрейки.

Новый председатель слонялся по улице.

Лукашка подтачивал медные крючки, вспоминал в мать и лещей, и нерест.

— Не надо ли чего? — спросил новый непьющий председатель.

Не слышит Лукашка. Пятнадцатый год как глух.

А в сенцах коченела усопшая ненароком бабка Марья.

— Пажити горят! — плакал по телефону в райцентр новый председатель.

Отремонтированную лобогрейку пропивали всем селом.

А за околицей, на выгоне, сквозь люцерну просверкивало колечко неизвестного металла.

В то время, когда я вплотную занимался историей нашего города, случалось, посылал своему другу письма-исследования. Одно из них было написано, когда меня скрутил остеохондроз и из журналиста ходячего я превратился в журналиста пластом лежащего.

А письмо — вот оно.

Прислушивался бы к советам борцов за долголетие, не лежал бы сейчас на диване в то время, когда весь народ бьется за свое благосостояние.

У тебя, судя по затянувшейся паузе, дела тоже обстоят неплохо.

Чтобы не появились пролежни, время от времени заставляю себя вставать. Нацепляю на нос очки и тыкаю пальцем в клавиатуру. Так создается нетленное. Сегодня в продолжение морской темы (или, возможно, завершение ее?) я предлагаю письмо-очерк, сокращенно «писчерк» или «писек», еще короче: «писк» — термин пока не устоялся.

В качестве эпиграфа к тексту можно предпослать строчку из «Всеобщей истории, обработанной „Сатириконом“»:

История эта кончилась трагически: Одиссей вернулся.

1. Рожденные из пены, мечты и гудков

Пароходы — моя любовь.

Вот они выплывают — величественные и неловкие, как гадкие утята. Шлеп, шлеп плицами по воде. На кожухах — полукружьем имена. Лайнеры моего детства. Помнишь, друг мой Вадик, как самозабвенно горланили: «Плыл по озеру утюг…» Это о них, неспешных.

Если в парусе угадывается фантазия, полет, попутность и согласие, то запряженный в работу пар — всегда суть извечная необходимость человеческого труда. А еще мечта об освобождении от природных прихотей.

Раскладываю на столе открытки начала века и невольно любуюсь белыми лебедями онежских просторов — «Апостол Петр», «Апостол Павел»… Их предшественниками по пароходному чину были «Александр Свирский», «Петрозаводск», «Геркулес», «Нева»…

Высокие трубы, большие колеса, ходовые рубки, точно будки сторожей. Какие же они щемяще трогательные в своей подростковой угловатости!

Именно эти суда в прошлом веке своими челночными рейсами прочно сшивали петрозаводскую жизнь с петербургским взглядом на нее. Чем был Петрозаводск без пароходов? Глухоманью, медвежьим углом, задворками великой империи. А стали приходить пароходы и привозить товар, интересных людей, все столичные сплетни и новости — уже и себя уважаем: чай, не тунгусы дикие, в цивилизованном мире живем. На пристань посмотреть швартовку обыватели ходили семьями. Кроме несомненной пользы общения еще и развлечение в городе, бедном на события.