Валерий Верхоглядов - Соло для одного

— Зачем? — кричит в ответ. — Я уже чистый.

— Вылезай-вылезай, волдыри лечить будем.

Через час мы опять сидели на берегу — порозовевшие и благодушные.

— Давай выпьем коньяку, — предложил Али.

— Давай.

Он принес из машины бутылку.

— Отличная лоза. Солнечный напиток. У нас только очень богатые люди пьют такой коньяк.

— А почему он синий?

— Зачем синий? Он желтый, а стекло бутылки зеленое — вот и получается синий цвет. Физика.

— Нет, — сказал я. — После бани у меня душа камышинский разлив не принимает, а просит исключительно «Онежскую хмельную».

«Онежская» Али понравилась. После второй стопки он решил пожить в Чуйнаволоке до конца июня.

— А как же торговля? — спросил я.

— Не буду торговать — сказал Али. — Рыбу буду ловить.

Теперь у нас все пенсионеры кооператива ходят в фирменных джинсовых куртках, которые подарил им волшебник с Востока Абульфаа Гасан оглы.

Деревенский комар прост.

Его городской собрат — маленький, серенький, худенький до прозрачности, травленный химией, загнанный для продолжения рода в подвалы и канализацию, давно уже приспособился к превратностям бытия. Днем он прячется, на добычу выходит исключительно ночью, к человеку приближается бесшумно, бьет практически влет. После его укусов, нанесенных отравленным жалом, остаются болезненные желваки, которые не рассасываются даже после парной.

Выросший на вольных просторах болот и озер, деревенский, он же лесной комар долго и победно поет над головой свою трубную песню охоты, на человека он садится неторопливо и обстоятельно, как кустодиевская купчиха за чайный стол, не спеша ищет место, куда бы воткнуть свой хоботок. Настолько бесхитростен, что и убивать-то его неловко, иногда просто сдунешь с руки…

Но когда лесных комаров много, то психология у них другая. Это уже толпа — безжалостная и хищная.

На рыбалку Василий Павлович одевается так.

Вначале байковое белье, потом свитер, брезентовые брюки заправляет в сапоги, туго затягивает на запястьях рукава куртки-энцефалитки, обматывает шею вафельным полотенцем и туго — насколько возможно — затягивает завязки капюшона, на руки надевает зимние перчатки.

И все равно домой он возвращается весь искусанный.

После очередной дымовой обработки жилища садимся ужинать. Комары спрятались по углам и молча переживают свое поражение. Лишь один из них, большой и непобедимый, вьется без толку над столом. Наконец устал и этот последний из могикан, сел на стену, замер. Отдыхает.

Василий Павлович молча сложил кульком «Российскую правду», прицелился и — бац!

Я видел, что он промахнулся, ударил высоко, и комар попал в мертвую зону.

Василий Павлович отвел руку с газетой-хлопалкой.

Комар, естественно, живой, сидел на месте.

Василий Павлович что есть силы приложился еще раз — и опять немного выше, чем нужно. Отвел газету — комар живой.

Василий Павлович подошел вплотную к стене, посмотрел сбоку на комара, на его худенькое тельце, на тонкие, сложенные под углом ножки-шарниры и сказал:

— Пружинит, сволочь!

* * *

Я-таки докрасил свою лодку. Днище — в нейтральный шаровый колер, борта и палубу — в нежно-голубой. Она стала нарядная, как прогулочный лайнер «Шота Руставели».

Пришел Али. Посмотрел на лодку, на блистающее под солнцем озеро, на бездонные небеса, с одобрением заметил:

— Цвет неброский. Выпьем синенького?

— Не. Не хочется.

— А пива? У меня есть две банки импортного.

Он сходил к машине.

Вместе с Али от огородов, от дороги, по которой ходит местное стадо, прилетели оводы и стали крутить вокруг нас фигуры высшего пилотажа. Наконец один их них сел мне на ногу. Прихлопнул его и бросил в воду. Из глубины, из-под камней высверкнула плотичка — и овод исчез, только круги от него остались, как на стрелковой мишени.

— Какая меткая, — сказал Али. — Кто такая?

— Благородная рыба царских кровей, родственница астраханской стерляди.

— С какой стороны?

— Со стороны княжны, которую Стенька бросил в Волгу.

— А-а. Значит, стерлядь у вас есть?

— Разводили. Специально доставляли на самолетах. Как привезут партию, так Афиногенов, который в авиаотряде работал, тут же пишет в газету информацию — такой у него был отхожий промысел.

— Как он свои заметки называл? «Летающая рыба»?

— Проще. «Стерлядь в воздухе».

Али глотнул пива, потом сказал:

— Я стерлядей знаю. У меня от них триппер был.