Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Конечно, у меня нет писем двадцатилетней давности, которые писались от руки или печатались на машинке. Да и вряд ли они интересны. Вадим говорил, что их целый чемодан — пусть они лежат в нем и дальше. Сегодня для меня доступны только те, которые задержались в памяти компьютера. Из них и соберу небольшую подборку.

Но прежде чем перейти к этой части повествования, хочется сделать еще одно частное замечание.

Мне, вероятно, от природы, а может, по склонности характера определен строго лимитированный запас тщеславия. Разве что в ранней юности мечтал, да и то недолго, сочинять для всего народа. А вышло так, что годами писал заметки в газету и всякие никчемности товарищу.

По этому поводу один из героев Горького очень сильно переживал и даже говорил со слезой, что «расстрелял себя по три копейке за выстрел».

Я прислушиваюсь к себе и отчетливо понимаю, что никаких таких сожалений у меня нет. И если мои литературные опыты доставляли радость всего лишь одному читателю, разве этого мало?

Вопрос в другом: литература ли это?

Собрались все: Петр и Иаков, Иоанн и Андрей, Филипп и Фома, Варфоломей и Матфей, Иаков Алфеев и Симон Зилот, и Иуда, брат Иакова, тоже пришел.

— Ребята, — предложил я, — может, по такому случаю сбегать за пивом?

— О душе подумай, — сказал Петр.

— О душе подумай, — сказал Симон.

И остальные с ними согласились.

— Это вы правы, — запечалился я, — ох как правы! Я вот тоже стал замечать, что с ростом бороды увеличилась тяга к духовному.

— Не кощунствуй, — сказал Петр.

— Не кощунствуй, — сказал Симон.

И остальные тоже сказали, чтобы я не кощунствовал.

— Да нет, что вы, я ж понимаю: блаженны читающие и слушающие слова пророчества и соблюдающие его, ибо время близко.

— Истинно, — согласился Петр.

— Он есть, был и грядет, — добавил Симон.

А остальные перекрестились.

— У меня сейчас жизнь суровая, — пожаловался я, — все колени в мозолях, а молитвы ни одной толком не знаю.

— Учи, — сказал Петр.

— Развивай память, — сказал Симон.

И остальные согласились, что надо учить и развивать память.

— Стараюсь, — сказал я, — только там слова есть непонятные.

— Что тебе непонятно в слове Божьем? — загремел Петр.

— Что? — закричал Симон.

А остальные зашумели.

— Ну, например, Елион. Что такое Елион? — испуганно спросил я.

— Это гора, - сказал Петр, как-то сразу успокоившись.

— На расстоянии субботнего пути от Иерусалима, — добавил Симон.

— Как же ты не понимаешь, — загалдели остальные. — Это гора на расстоянии субботнего пути от Иерусалима.

— Теперь понятно, — сказал я. — А объясните-ка, дорогие мои, почему, как только приболел, у меня так быстро ногти стали расти. Каждую неделю приходится их стричь.

— Изыди! — крикнут Петр.

— Изыди! — крикнут Симон.

— Изыди! — закричали остальные.

И они исчезли, оставив после себя лишь запах росного ладана и хлорки.

Это самое обыкновенное письмо. Такие писались для того, чтобы немного поднять настроение товарища и хоть чуть-чуть скрасить монотонность его будней. Такими же шутливыми письмами и он меня радовал неоднократно.

Солнечно. Безоблачно. Жарко.

Местечко называется Чуйнаволок.

В Писцовой книге дьяка Сабурова говорится: «В Чуй же наволоке две копны».

Надо понимать, что в средневековье здесь жило не очень много народу. Соответственно и оброчная тягота была невелика.

Сейчас в Чуйнаволоке постоянного населения — две старухи да старик. Зато три дачных кооператива расположены по концам деревни. Еще один, четвертый, находится в полутора километрах на красивом мысу, выступающем в залив, куда по весне заходит нереститься лещ.

Благословенный край пенсионеров и браконьеров.

…Жарко. Тихо.

Лишь слышно, как гудят в воздухе миллионы комаров.

Сидим с Василием Павловичем на ступеньках крыльца, беседуем о видах на урожай. Виды, кстати сказать, так себе — дождя с весны не было.

Некая точка кружит в зените.

Дальнозоркий Василий Павлович первым усмотрел ее.