Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Он вошел в мою жизнь именно в тот момент, когда я в своих литературных опытах уже полностью сошел с рельсов и не мог двинуться ни взад, ни вперед. Вероятно, крик о помощи был настолько силен, что пробил все небесные сферы.

Мы не присматривались друг к другу. Наша дружба началась сразу.

Он был старше, умнее, начитаннее: я — школьник, он — студент. Он прекрасно знал живопись и сам писал пейзажи и натюрморты, постоянно ездил по стране — набирался впечатлений, то на Кавказ выберется, то на озеро Иссык-Куль. По-моему, он уже тогда немного баловался прозой, что тщательно скрывал.

Ему нужен был собеседник и сотоварищ по путешествиям.

Позднее мы пройдем с ним Крым, Предуралье, Среднюю Азию.

Тогда, в первую встречу, мы несколько ночей напролет говорили о прочитанном, увиденном, услышанном, бесконечно пили чай. Называлось это «обменом информацией».

Вскоре после его отъезда из Карелии я получил грустное письмо. Он писал о суетности своей жизни, о том, что скучает по нашим разговорам.

Я без промедления ответил.

Так началась наша переписка, которая продолжается больше сорока лет.

Довольно скоро наши письма потеряли традиционный для этого жанра облик. Случалось, что в них отсутствовали даже привычные слова «здравствуй» и «прощай», но появились эпиграфы и названия. По сути, это были этюды, наброски чего-то предстоящего, небольшие рассказы, очерки и, конечно же, бесконечные фантазии.

У меня появился постоянный читатель, и сжигавший душу графоманский зуд наконец-то приобрел смысл.

Позднее Вадим скажет, что таких писем о двенадцати и более страницах он ни от кого больше не получал.

Сейчас я, конечно же, не помню, о чем писал вначале. Думаю, что это был беспомощный лепет без формы и содержания, поток не оформившегося сознания. Я даже свои первые газетные публикации лет так за десять не могу перечитывать и однажды, чтобы не раздражали, случайно попавшись на глаза, собрал их все в несколько папок и засунул на антресоли.

А Вадим все мои письма внимательно читал, более того, при встречах он некоторые из них комментировал и хвалил.

Какое же нечеловеческое терпение нужно было иметь!

Или это была осознанная плата за то, что и он меня тоже потчевал такими же окололитературными посланиями?

Мы их иронически называли опусами.

Когда-то я очень любил прозу Хемингуэя. Она и сейчас мне нравится, хотя понимаю, что вся его мужественность носит искусственный характер — не более чем удачно примеренная личина, с которой он постепенно сросся. Я прочитал все его произведения, переведенные на русский язык, и даже сам пытался кое-что перевести.

Хемингуэй настоятельно советовал начинающим писателям писать постоянно, независимо от настроения и обстоятельств, хоть сто слов — но каждый день. Лет с двадцати пяти стараюсь следовать этому правилу. Излагать на бумаге мысли и наблюдения постепенно стало привычкой, а из привычки превратилось в необходимость.

Сложнее оказалось выполнить вторую рекомендацию классика. В одной из своих заметок Хемингуэй написал, что каждому писателю полезно хоть немного потрудиться в газете, главное — не пересидеть в ней и вовремя уйти, чтобы не вычерпать до дна колодец своей души. За неимением первоисточника под рукой излагаю данный постулат своими словами, но смысл его именно такой: отточив перо, необходимо вовремя перейти к художественным произведениям.

Я не считаю журналистику чем-то вроде недоношенной прозы. Хотя и там и там основным строительным материалом является слово, задачи перед этими двумя направлениями творческой деятельности стоят абсолютно разные и было бы неверным считать журналистов не состоявшимися по какой-то причине прозаиками. Более того, газетному, как и писательскому делу можно и нужно учиться всю жизнь.

В общем, это история о пресловутой синице в кулаке — мне не хотелось бросать свои пользовавшиеся популярностью очерки ради неких рассказов и повестей, в которых, как представляется до сих пор, человечество совершенно не нуждается.

А в письмах к Вадиму находило отражение то, что редакцию мало интересовало: мое настроение, реакция на прочитанное, исторические казусы или нечто забавное, подсмотренное в жизни. Это был постоянный тренаж, утолявший потребность писать не только для газеты, где есть свои правила, требования и ограничения.

Некоторые из этих писем приведу здесь в качестве иллюстрации. Думаю, что дюжины будет вполне достаточно.