Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Именно въевшаяся в поры газетная работа приучила меня оглядываться на читателя, потому что написанное и напечатанное обязательно должно кого-то заинтересовать — или уходи из редакции и не изображай из себя непризнанного гения.

Когда я взялся за это повествование, то по укоренившейся привычке тоже вначале подумал о предполагаемом читателе и достаточно скоро понял, что по-настоящему оно может заинтересовать только одного человека, сына Егора.

Так появилось посвящение.

Мы с тобой, Егор, удивительно похожи, настолько, что я почти всегда понимаю и ход твоих мыслей, и твое молчание. Когда ты о чем-то рассказываешь, то я всегда знаю, когда говоришь правду, а когда слегка приукрашиваешь ее ради красного словца и — ты замечал? — никогда тебя не поправляю и тем более не уличаю.

Эта похожесть дает мне основание думать, что ты правильно поймешь, зачем я вообще решил все это написать. Потому что этот текст не перечень рекомендаций о том, как стать литератором, а лишь размышления о деле, которым я занимался достаточно долго.

Так что не будем говорить о писательстве.

Кстати, в черновом варианте это повествование называлось «Пособие по написанию писем».

Еще рукопись, если, конечно, она будет закончена, я обязательно вручу для ознакомления одной своей давней знакомой. У нее безупречный литературный вкус и тонкое знание русского языка. Ко мне она относится снисходительно, вероятно, щадит авторское самолюбие. Замечания ее точны, как математическая формула. О таком редакторе мечтает каждый пишущий. Мы с ней дружны со студенческой юности, так что мне повезло.

Попросит почитать текст и жена. Она уже проявляла интерес.

Итак, трех читателей я себе обеспечил.

А что будет дальше — время покажет.

На этот счет никогда не стоит обольщаться.

Помнится, как много лет назад я на воинских сборах по ночам читал мемуары Ильи Эренбурга «Люди. Годы. Жизнь». В них встретилось имя еврейского поэта. О нем говорилось только в превосходной степени. Мне даже стало стыдно за свое вопиющее невежество. Вернувшись под осень в родной город, я зашел в читальный зал публичной библиотеки, попросил сборник стихов этого друга Эренбурга и оказалось, что книгу даже из любопытства никто не листал. Имя поэта я давно забыл, а из всех его замечательных стихов помню только одну строчку: «Белые, белые козы…»

Сейчас я живу в Чуйнаволоке.

Лето нынче выдалось прохладное. Почти все время дуют северные и восточные ветры. Они приносят не легкие фрегаты июньских облаков, но тучи, которые затягивают небо серым солдатским одеялом. Часто идут дожди. Трава растет на глазах. Еще неделю назад куда ни посмотришь, везде желтели головки одуванчиков. Сейчас они отцвели, покрылись белым пухом. На смену подошел десант лютиков, которые цепляются за каждый клочок земли и тут же начинают неистово цвести. Лабазник у крыльца вымахал в мой рост. «Давай-давай», — подбадриваю его по утрам и поливаю спитым чаем. Каждый день я обкашиваю обочины тропинок и кусты смородины, пилю и колю дрова, после Троицы начну вязать веники.

Время от времени приезжают на мотоцикле с коляской лахтинские браконьеры, жалуются: «Сошла с ума природа — уже время идти „рябиннику“, а мы еще и „черемушника“ толком не видели». Я покупаю у мужиков лещей и копчу их, разводя огонь в старой летней печурке.

Ближе к вечеру начинает донимать мошка, работать на участке можно только в накомарнике и брезентовых рукавицах.

Перед сном читаю роман «Смилла и ее чувство снега». В предисловии сказано, что эта книга принесла датскому писателю Питеру Хёгу мировую славу и ее общий тираж достиг нескольких миллионов экземпляров. Наверное, так оно и есть, но я одолел еще только три десятка страниц и пока не знаю сути интриги.

Занимаясь хозяйственными делами, я часто думаю об истоках творчества, о литературе и ее месте в общественной жизни, о том, что порой заставляет взяться за перо. На эти простые вопросы на самом деле нет ясных и четких ответов.

Почти каждый день я наблюдаю одну и ту же картину.

В пять—начале шестого с дачного участка соседей раздается истошный крик Никулина-старшего:

— «Кармелиту» показывают!

И тотчас умолкают стуки и бряки. Кооператив словно вымирает. Все приникают к экранам и упиваются неистощимыми цыганскими страстями.

Ревет на озере мотор. Спешит к берегу, к своему телевизору запоздалый рыбак — «Кармелита» началась!

Почему-то не могу себе представить, чтобы таким же образом замирала жизнь на дачных участках после крика «Шнитке исполняют!»