Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Солнце сияет, спокойная вода, на ней блики кольцами — красота. Катерок бежит ходко. У меня вид заправского маримана — тельняшка, брезентовые штаны без ширинки, капитанская фуражка с «крабом». Буксирам, тянущим лихтеры, машу рукой, а они мне отвечают гудками — тоже приветствуют.

К середине дня добрался до места.

Шардоны — это группа островов на Большом Онего. Их в незапамятные времена ледник сотворил. Глубины там удивительные — любое судно может прямо к берегу причалить. Я нос катера к сосне привязал, а чтобы о камни не било, с кормы якорь бросил, двенадцать метров каната вытравил, пока он на дно не лег.

Первым делом, конечно, костерок соорудил, чай согрел и порадовался: какой же я молодец, сам себе праздник души устроил. Отметил это дело стопочкой и занялся разными хозяйственными делами в ожидании вечерней зорьки.

Ловил я спиннингом на самодельную блесну-вертушку. Пустых проводок почти не было. Хоть и азартное это занятие, но жадничать не стал и потому уже где-то через час вернулся в лагерь. Рыбу почистил и, пока варилась уха, меленько нарубил ольховых веток. У меня в катере всегда лежала небольшая коптилка. Заправил ее и пристроил на углях. На приготовление деликатеса потребовалось ровно двадцать пять минут. И какого деликатеса! Рыбаки знают, что нет ничего вкуснее копченого окуня — ни одна рыба с ним в сравнение не идет.

Наступили сумерки. От озера потянуло холодком. Лежу у костерка, табачный дым в небеса пускаю — блаженствую, и никто мне не нужен. Вот только, к сожалению, звезд не видно — ночь-то белая. Зато пламя костра играет и будоражит фантазию.

Есть к меня особенность — от людей устаю. У каждого ведь свой гонор, свои амбиции — не общение, а сплошная дипломатия. Одно время даже подумывал — не пойти ли в лесники. Или путевым обходчиком. Или смотрителем маяка. Тоже замечательное дело. Решимости не хватило бросить все и начать жизнь с чистого листа. Да и мать было жалко одну оставлять. Это я к тому говорю, что мне самому с собой не бывает скучно. Поэтому и на рыбалки, как в тот раз на Шардоны, почти всегда отправляюсь один.

Ночевал я в катере и проснулся поздно — укачало озеро, как в колыбели. Не стал нарушать тишину мотором, а потихоньку на веслах двинулся вглубь архипелага.

У одного из Шардонских островов есть уютная мелкая бухточка с песчаным дном. Туда-то я и направился на своем линкоре. Дошлепал кое-как, достал из рундука маску, дыхательную трубку, ласты и тихо, без плеска нырнул. Эта бухточка — местный детский сад. Здесь в теплой водичке резвятся тысячи мальков. Удивительно, но прожорливые чайки об этом не знают и тянутся мимо за пассажирскими теплоходами в ожидании щедрых помоев из камбуза. Чуть отплыв от катера, я замер. Лежал на поверхности воды эдаким добрым кашалотом и только чуть-чуть пошевеливал ластами, которые тянули на дно. Вскоре любопытные мальки обступили меня. Они тыкались в стекло маски, пощипывали волосы на руках, щекотали живот. «Вот я вас!» — задудел я в трубку, и они тотчас бросились врассыпную юркими зигзагами. Я замер, и минут через пять мальки опять собрались.

Так мы играли больше часа. Потом я вернулся в лагерь, доел вчерашнюю уху и растянулся на теплой древней скале.

Вот Говор рассказывал, как почувствовал протекающее сквозь него время, а я там, на Шардонах, на прогретом солнцем гнейсе, вдруг ясно и отчетливо понял, что вселенная не имеет ни начала, ни конца. А наша Земля в ней не более чем малая песчинка. Об этом я раньше читал в популярных книжках, а тут вдруг почувствовал. Человек напрасно называет себя венцом природы, он лишь одна из форм жизни. А какая она в иных мирах? Никто не знает.

Вот такая получилась интересная рыбалка, в которой были и одиночество, и радость от хорошей погоды, и сквозной простор озера, и добродушная забава с несмышлеными мальками.

На приветливом острове я прожил пять дней и, прежде чем покинуть его, выложил белой галькой на скале лежащую горизонтально восьмерку — знак бесконечности.

— Интересная история, — отметил Племяш.

— «На песчаном берегу островка, затерявшегося в Тихом океане, я, не отирая влажных глаз, с маленьким играю крабом», — тихо сказал Лавуазье.

— Это еще что такое? — удивился Говор.

— Танка японского поэта Такубоку, — пояснил Лавуазье.

— Наш друг хочет сказать, что история, рассказанная Стасом, уже отражена в литературе, но не в философском, а романтическом ключе, — сказал я.

— Перевод неправильный, — авторитетно заявил Локки. — Лучше было бы — «я, не отирая влажных глаз, маленького жарю краба». А то уж очень жалостливо.