Валерий Верхоглядов - Соло для одного

— Дурак он был неумный, ваш боцман, — сказал Локки.

— Не без этого, — согласился Кот Баюн. — Только не дурак, а так — с придурью, и большой придурью. А то еще был случай. Приходим в Калининград, боцман погулял немножко по берегу и возвращается с каштанами. Насобирал где-то паданцев и говорит, мол, очень хочется попробовать любимое лакомство парижан. Обжарил каштаны на сковородке и штуки три съел. Больше не смог: они, как потом утверждал, по вкусу на хозяйственное мыло смахивают. Естественно, у него живот схватило. Старпом посоветовал выпить полстакана водки и закусить черным сухарем — продезинфицироваться. Он у нас вообще от всех болячек водкой лечился. Сколько боцман выдул, я не знаю, но вечером, когда пришла пора закрывать трюма, он выполз на палубу в хлам пьяный. Нас в тот раз песком загрузили, и этот песок нужно было смести с рельсов, по которым крышки трюмов ходят — они ведь тяжелые, по пять тонн каждая. А передвигают их лебедками. Минут через десять вахтенный матрос говорит: «Готово, Евдокимыч». А где боцман, спрашиваю. Спать, верно, пошел, отвечает вахтенный. Я и закрыл трюма. Прошли канал, вышли в море, стало покачивать, и вдруг крик, да такой жуткий, у меня не то что волосы — воротник рубашки дыбом встал. Капитан командует: «Человек за бортом!» Машины застопорили. Шарим прожектором по волнам — никого не видно. Тут опять крик: «А-а-а! Люди!»

Капитан говорит:

— Это у нас. Проверить средний трюм.

Проверили, а там наш боцман. Сидит — глаза выпучены. Рельсы подметал и упал в трюм на песочек. Как говорят космонавты — мягкая посадка. Он там и уснул. А как началась качка, стало его песком засыпать. Очнулся — темнота, везде земля сырая, и первая мысль, конечно, что заживо похоронили.

— Не поседел? — поинтересовался Племяш.

— Допил водку и обошлось. И так всю навигацию. Постоянно с ним что-то случалось — не одно, так другое. Но что удивительно — ни разу физически не пострадал. Отделывался синяками да ссадинами.

— Обалдуй он, ваш боцман, — сердито сказал Стас.

— К тому же удачливый, — добавил Лавуазье. — Ведь морское дело само по себе рискованное. Еще древние говорили, что люди делятся на живых, мертвых и по морю плавающих, то есть тех, кто находится между жизнью и смертью.

— Плавает дерьмо. Моряки по морю ходят, — веско поправил Кот Баюн.

— Да брось ты! Это все профессиональная спесь. По воде, аки посуху, только Христос ходил, и это было чудом. Все остальное, включая и вышеназванное дерьмо, по воде плавает, а если не плавает, то тонет.

— Хладнокровней, друг мой, не возбуждайся так сильно, — сказал Говор. — Не все ли равно: кóмпас или компáс — лишь бы направление правильно показывал. А нет ли у нас еще водочки? — спросил он Племяша.

— По последней осталось.

— Так почему не разливаешь?

— Жду сигнала.

— Внимание, Племяш, — сигнал.

— Есть, командор. За что пьем?

— Вот за правильно выбранное направление я бы и предложил выпить.

— Немного высокопарно, но в целом принимается, - сказал Локки.

— А теперь чай! — весело сказал Говор, занюхав водочку рукавом. — Я верю, что это будет ароматный крепкий чай. Только мужчины, собравшиеся у огня, умеют заваривать настоящий чай. Чай и еще раз чай! Отчаливаем, давай чалку!

Чай действительно был прекрасен. Крепкий, но без черноты, терпкий, душистый, чуть приправленный дымком костра.

— Напиток богов! — воскликнул Говор, сделал первый глоток и закашлялся.

— Прошу прощения, — сказал он, отдышавшись, — пожадничал. А его нужно смаковать мелкими глоточками. Разве жены умеют заваривать чай?!

— Моя умеет, — сказал Стас.

— Повезло.

— А моя пьет жиденький и меня потчует, — посетовал Племяш.

— Сколько ей?

— Пятьдесят четыре.

— Молодая еще.

— Ничего себе молодая. Ленин в этом возрасте уже умер, а эта до сих пор не знает, сколько ложек нужно в чайник сыпать. Я ее чай называю на французский манер пис де кок — петушачья моча. А теща утром заварит нормальный чай, сама попьет, а потом целый день только кипяток в заварник подливает.

— Экономная.

— Еще как, почище вашего Козлодуя. В прошлом году забыла яйца в холодильник положить, и они пол-лета пролежали в кастрюльке на полочке. Я сплю отдельно от женщин, на чердаке бани. Так со своего сеновала унюхал, какой яичницей она решила меня угостить. Отказался от ее деликатеса, так она из принципа умяла всю сковородку. Я ей говорю: по мне хоть скипидар пейте, но в городе, а здесь врачей нет. Хорошо, если дристуном все обойдется, а то ведь придется в больницу везти, бензин же теперь — триста рублей канистра. А она мне: плохо вам было при социализме, когда бензин ничего не стоил, так теперь не жалуйтесь.