Валерий Верхоглядов - Соло для одного

— Лет семь ездил.

— Да ты что! — удивился Говор. — Как же мы не встретились?

— Помнишь, как говорил Лёша? Бывает.

— Точно, его присказка. А Козлодуя ты застал?

— Конечно.

— Лёша с женой жил в доме, который стоял во-о-он там, — пояснил Говор остальным. — А на противоположной стороне поляны был дом, который передали на баланс то ли связистам, то ли электрикам. В нем года два жил парень по прозвищу Козлодуй. Как его звали-то?

— Кажется, Саша.

— Правильно, Саша. Так же, как и меня. Он на релейке дежурным электриком числился. Именно числился, слово «работал» — не про него, он по большей части дурака валял да водку пил. Я из-за Козлодуя и ездить сюда перестал. То патронов выпросит, то денег займет и, конечно, не отдаст, сигареты всю дорогу стрелял, а уж к общему столу присоседиться да на халяву дерябнуть — это святое дело, тут его за уши не оттащишь. И все время с ним какие-то глупости происходили. Знаешь, как он соком отравился?

— Как же. Это я его и надоумил березы сверлить.

— Вот не знал. Рассказывай. Ребята не знают эту историю. Племяш, наливай по второй.

— Хочу я вас спросить, что сильнее страха смерти, — сказал я, когда Племяш набулькал всем по чуть-чуть для разговора.

— Лебединая любовь, — предположил Лавуазье.

— Это — поэзия, а в жизни — жадность и азарт. Причем они нередко идут вместе. Как-то приехал я сюда весенней порой. Взял у Леши ручную дрель, просверлил в березе небольшое отверстие, приладил лоточек из бересты, а под него повесил пол-литровую банку. Подошел Козлодуй, попросил сигарету и поинтересовался, что это я делаю. Да вот, объясняю ему, хочется соку попить.

— Он что, вкусный?

— Мне нравится. Между прочим, — говорю ему, — в городе стакан березового сока стоит одиннадцать копеек, а здесь свежайший и даром.

— Да ну! — поразился Козлодуй.

Что-то прикинул, подсчитал и тут же приступил к добыче ценного напитка. Насверлил в березах коловоротом дырок, под которыми развесил разнообразную посуду. К вечеру он собрал ведро сока.

О последующих событиях я знаю со слов Лёши, потому что день был будний и я вскоре уехал домой.

Козлодуй занес ведро на веранду, закрыл дом на замок и на попутке отправился в Чалну занимать деньги под будущие барыши. Где и как он собирался реализовывать собранный сок, неизвестно. Мне кажется, что он и сам этого не знал. В Чалне Козлодуй пил и гулял два дня и лишь на третий со знакомыми мелиораторами добрался до дома. Еще полдня отсыпался. За это время сок, стоявший под солнцем, забродил, помутнел, а по краям ведра появились мелкие красные точки, словно краской брызнули. В общем, вид у него стал совсем нетоварный. Козлодуй это сразу понял, как только увидел ведро. «Ну и хрен с ним, — подумал он. — Новый соберу. А с этим-то что делать?» Выливать было жалко, и Козлодуй решил: выпью. Тем более, что пить ему действительно хотелось. И выпил. Ведро. После этого его целый день выворачивало при одном взгляде на березы.

— Но это еще не вся история, — сказал Говор. — Тогда же я возвращался из Вешкелиц, купил по пути сушек-пряников и заглянул к Лёше на чай. Пока грелся чайник, вышел на поляну, вырезал на ближайшей березе латинскую букву «V» и начал прилаживать под ее острый конец кружечку. Откуда ни возьмись — Козлодуй. Изможденный, в глазах страдание и зеленый как лягуха. Не пей, говорит, тёзка, эту гадость, отравишься. Попросил закурить и побрел к своему дому. А за чаем Лёша рассказал мне о его несостоявшейся коммерции.

— Про меня не вспомнил? — спросил я.

— Может, и говорил, но в памяти не отложилось.

— Знаете, что напомнил мне этот случай? — сказал Лавуазье. — Одно из воспоминаний Вересаева. Это было на юге. Вересаев поздним вечером шел общественным садом. Навстречу сломя голову летит мальчишка:

— Дяденька, беги! Сторожа идут!

Вересаев было дернулся, однако спохватился:

— А зачем?

— Так ведь уши оторвут!

Вот ведь, — пишет Вересаев, — опасность была рядом, она буквально гналась по пятам, но остановился, предупредил. Спасибо, товарищ!

Все рассмеялись.

— Вообще-то Козлодуй был неплохой парень. Прижимистый, конечно, и на халяву падкий, но в принципе, неплохой, — заметил Говор. — Вот только удача постоянно обходила его стороной.

— Удача вообще вещь странная, — включился в разговор Кот Баюн. — Одних сопровождает от рождения до смерти, а другие даже не знают, что это такое. Я знавал одного хронического неудачника. Володькой его звали. На судне он числился боцманом. Капитан ему говорит: «Подкрась-ка планшир, видишь, весь облупился». Простое дело. Боцман — в свою каптерку, там у него стояла бочка с краской. Поставил ведро на палубу и стал бочку на себя наклонять, а в бочке двести килограмм, разве удержишь на весу. Конечно, уронил, вся краска ему на штаны, потом собирал ее с палубы совочком. Капитан ему все матерные слова разом сказал, ничего на потом не оставил.