Валерий Верхоглядов - Соло для одного

— Моя теща зубы отродясь не чистила, у нее, по-моему, даже щетки нет. И думает она с утра не о том, как встретит смерть, а о том, что бы еще изничтожить. У меня на середине участка груда камней. Куст красной смороды растет. Рядом жена лилии посадила. А прямо из-под большого камня папоротник — очень красиво! Бреюсь у окна, вижу — бабуля наша по тропинке шкандыбает, остановилась у папоротника, хвать его, выдрала и бросила тут же. «Зачем?» — спрашиваю. «А чтоб не рос». Вот и весь сказ.

— У нее это, наверное, любовь к порядку. Это ты эстетствуешь — ах, папоротник, ах, красота неописуемая. А для нее — сорняк, дурная трава.

— Жена тоже так говорила, пока бабуля цветы ей за теплицей серпом не срезала. Я с той поры инструмент от нее стараюсь спрятать. Тут как-то недоглядел, и ножовка пропала. «Где пила?» «Не знаю, не видела». Все, говорю, уезжаю, живите как хотите, но сами и дровами занимайтесь, и баню топите, а на родник за водой пусть соседи ездят. Родник у нас, к слову сказать, за четыре километра. Бабуля сразу сообразила, что без мужика дачный комфорт разом кончится. «Под кроватью, — говорит, — твоя пила. В чемодане лежит». Оказалось, что она решила спилить иргу под окном. Прекрасное, кстати, дерево. Дрозды каждый год на нем пируют, да и нам ягод полакомиться хватает. Спрашиваю ее, чем ирга помешала. Объясняет, что в дождь у нее телевизор мигал, это, верно, с веток на провода капало. Спилить бы она, конечно, не спилила — силы уже не те, искромсала бы ствол и загубила прекрасное дерево. И так все время — не одно, так другое.

— То-то мимо своей дачи на крейсерской скорости просвистел.

— Честно, мужики, мне на даче разве что с женой нравится быть. Век бы не уезжал. Но как только появляется бабуля, настроение совсем другое. Я ее, конечно, отучил приказывать да указание давать, так она целыми днями мотается по участку, все примечает и только губки поджимает в ниточку. Достала. Вот где этот народный контроль!

— Со старыми людьми вообще тяжело, — сказал Локки. — У меня приятель в Медгоре участковым работает, так у его тещи другая блажь — из дома убегать. Усвищет куда-нибудь, а дороги обратно не помнит. Потом всей семьей ее часами ищут. Раз убежала, другой, пятнадцатый, приятелю это надоело и он построил загон. Столбы вкопал — трактором не выворотишь, по столбам металлическую сетку натянул в человеческий рост. Теща попросится погулять — он ее в загончик: гуляй. Там даже кустик был посажен, а около кустика — стол с лавочкой на цементном основании, это чтобы нельзя их было к ограде подтащить.

Начальник говорит моему приятелю:

— Ты зачем над человеком издеваешься?

А приятель отвечает:

— Я на свою зарплату сторожа нанять не могу, мне преступников искать нужно, а не тещу свою.

За год отучил ее от дурной привычки, теперь сидит дома, сериалы по телевизору смотрит, а в загончике коза спину о скамейку чешет.

— Я смотрел «Каменскую-3» по сценарию Марининой, так в этом фильме утверждают, что о смерти думают только взрослые люди, — сказал Лавуазье.

— Ерунда, — возразил я. — Это Маринина задумалась о смерти только повзрослев. Вот и решила, что у всех так же. Я впервые осознал, что такое смерть, в одиннадцать или двенадцать лет — точно не помню, и эта мысль меня потрясла.

Я впервые осознал, что такое смерть, в одиннадцать или двенадцать лет — точно не помню, и эта мысль меня потрясла.

Произошло это летом, пыльным знойным летом.

Страну наших детских игр взрослые называли коротким и скучным словом «двор». Иногда говорили — «наш двор» или «большой двор». «Большой» — точнее отражает действительность. Даже не большой — огромный. С одной его стороны находились дома, построенные по улице Луначарского, а с другой — по улице Коммунистов. Там хватало места и мяч попинать, и в прятки сыграть, и в городки, и в «чижика», и в «щуку» или в беговую лапту — это то, что в Америке возведено в национальный культ как бейсбол.

Святое послевоенное поколение…

Девчонки ходили в дешевых платьицах, мальчишки — в ковбойках с закатанными рукавами и сатиновых шароварах. Из обуви мы предпочитали сандалеты и легкие парусиновые тапочки на резиновом ходу, они были только двух цветов — синие и белые; белые нужно было чистить зубным порошком, а синие — вообще не чистить, можете сами догадаться, какие мы выбирали. На ценниках в магазине эти тапочки назывались «теннисными туфлями».

Итак, это было лето, а одно из самых увлекательных летних занятий, конечно, «стрельба», точнее — плевание из дудок. Снарядами служили зеленые и твердые, как камушки, ягоды бузины. Наберешь их полный рот и ходишь, словно хомяк с надутыми щеками. Попадание в цель у нас почему-то не практиковалось, гораздо интереснее было пулять по кошкам или друг в друга.