Борис Макаров - Знамя Победы [litres]

На той неделе, говорят, какую-то смазку нам привезут…

И как ты, Тамара, подумать такое могла?! Мужики наши с фашистами насмерть бьются – за тебя, за меня, за детей наших. Все люди последние крохи фронту отдают, а я, видишь ли, карманы ворованным хлебом набиваю…

Ольга Афанасьевна заплакала. Мама обняла ее за плечи:

– Прости, Оля. Показалось мне, подумалось. Я дня три назад видела, как Ася с Темкой хлебные крошки с ладошек слизывают. Тогда вроде и внимания не обратила, может, подумала, довесочек ты им разделила. Я сама так делала. А тут опять – щеки в хлебных крошках, вот и подумалось… Прости!

К маме и тете Оле подошла бабушка, и они заговорили в три голоса, заговорили с причитаниями и слезами.

Ни я, ни вынырнувшая на веранду Ася конечно же не очень понимали, о чем речь, почему все вместе и по очереди плачут наши мамы и баба Марфа.

Самое знакомое из всех слов, сказанных, ими было слово «война».

– Война…

– Война…

– Война…

Нехорошее, страшное слово «война», голодное, злое слово. И зачем только люди придумали это слово, эту войну…

…С Асей мы никогда не ссорились. В теплые, солнечные дни в теплое время года мы играли во дворе нашего дома, в общем дворе нашего общего дома. В дождливые, ветреные дни мы чаще всего играли на веранде. Здесь мы никому не мешали и нам никто не мешал.

Любимым же местом для игр на веранде был стол. Во-первых, играя на столе, мы сидели или стояли на коленях на стульях. Так было теплее и удобнее. Во-вторых, у нас игрушек было немного, очень немного, и когда мы играли на полу, наши игрушки – несколько сосновых шишек, заветный бабушкин мешочек с разноцветными пуговицами, который она давала нам после долгих упрашиваний, деревянная ложка с обломанным черенком и невесть кем обгрызенными краями, медный краник от неизвестного самовара, две-три тряпичные куклы, голова глиняной кошки-копилки и еще кое-какая мелочь, которую я не могу вспомнить и уже наверняка не вспомню, ведь рассказ о том времени я веду через толщу прошедших лет и даже десятилетий и многие вещи и явления мне видятся так, как если бы я смотрел на них сквозь многометровый слой воды – тускло и расплывчато. Четко видятся лица дорогих мне людей – мамы, бабы Марфы, тети Оли, папы, моего папы, папа Аси навсегда останется там, на войне, похожей на черное грозовое облако с красными и желтыми прочерками молний и громыхающим громом…

И еще четко, очень четко я вижу… деревянную корову с белыми яблоками на синих боках – нашу самую любимую, самую главную игрушку с Асей Ивлевой – маленькой белокурой девочкой – моей подружкой, моей соседкой, моей, как я догадался много, много позже, будучи взрослым, моей самой первой, неосознанной, но незабываемой любовью.

Деревянная корова с белыми яблоками на синих боках принадлежала Асе, но Ася никогда не называла ее своей, а называла нашей, имея в виду меня.

Откуда она появилась у Аси, не знаю. Наши семьи, как мне потом, много позже, рассказывала мама, жили в этом двухквартирном доме с самого начала войны. Из этого дома ушел на фронт папа – школьный учитель. В этот дом поселилась в начале войны семья Ивлевых. Откуда они приехали, не знаю. Ничего не знаю и о довоенной жизни Ивлевых, как, впрочем, не очень много знаю и о довоенной жизни нашей семьи. В то время, о котором идет рассказ, я не знал, не помнил не только отца Аси, но и своего папу.

– Когда папа уходил на войну, – рассказывала мама, – ты спал. Я хотела тебя разбудить, а папа сказал: «Не надо. Пусть спит. Малыш все равно ничего не поймет. Да к тому же я скоро вернусь. Через месяц, ну самое большее – через два вернусь. Разобьем фашистов, и вернусь». Уходил он в конце ноября. Уже холодно было. Постоял у твоей кроватки в пальто, снял шапку, поцеловал краешек твоего одеяла и ушел.

Кажется мне сегодня так или действительно помнится… Лежу я в кроватке своей маленькой-премаленькой. Поспал. Проснулся, а глаза открывать не хочется – поплавать в полусне хочется, в тепле, чистоте потянуться-понежиться. И слышу я над собой полусонным голос папин: «…Не надо. Пусть спит… Разобьем фашистов, и вернусь…»

И папу едва сквозь ресницы вижу – большого-большого, сильного-пресильного, высокого-превысокого, с плечами широкими-преширокими. От такого папы, конечно, какие-то там фашисты, которых разбивать надо, сразу убегут. И месяца для их разбивания не потребуется…

Таким я папу всю войну, все долгих-предолгих четыре года помнил и ждал, вместе с мамой и бабушкой ждал… и Ася, и тетя Оля, и весь наш народ ждали…