Анна Лихтикман - Поезд пишет пароходу

Семейные фото и хорошее настроение

С тех пор как технические объявления стали помещать в рамки, похожие на траурные, их стали охотней читать. Кажется, это новый стратегический ход здешней дирекции, ведь народ в пансионате ленивый, и многих не выманить из комнаты. Я раздумываю, писать ли об этом Голди. Стоит ли сообщать о милых домашних хитростях, которые никому не мешают? Или мешают? Я перечитываю объявление в рамке:

«Открывается ознакомительный курс компьютерной графики. Первое занятие в среду. Тема: создание коллажа. Приносите старые журналы, семейные фото и хорошее настроение!»

Я выбрала этот кружок, хотя здесь есть и другие. Например, «Клуб любителей бега». Там собрались наиболее бодрые из обитателей «Чемпиона». Я уже пару раз сталкивалась с ними, гуляя по парку. Разодетые в дорогие спортивные костюмы ярких цветов, они напоминают стайку тропических рыбок, плывущую между голых февральских деревьев. Издали на это приятно посмотреть. Еще здесь есть кулинарный кружок, который начинается с того, что все покупают по сковородке вок. Судя по голливудским фильмам, романтические отношения после шестидесяти немыслимы без сковородки вок. Говорят, что на первые занятия является весь мужской состав «Чемпиона». Бедняги послушно подкидывают на адовом пламени капусту и шампиньоны, пока всех не затошнит от запаха кунжутного масла. Есть еще преферансисты во главе с Лиором. Эти просто сдружились, и потому их компания самая веселая. Им многие завидуют и распускают о них дурацкие слухи. Одна безумная старуха, вернувшись из очередного маразматического вояжа, рассказывала, что под одним из корпусов расположен огромный зал, где преферансисты устраивают оргии. Глупости, конечно. Я недавно спустилась в подвал, чтобы и о нем написать. Сомневаюсь, что там мог бы быть зал для оргий. Похоже, единственная мрачная тайна подвала — это вредная плесень, и Голди, разумеется, о ней уже уведомлён.

На столе в компьютерном классе разложены ножницы, клей, цветная бумага.

Мага — преподавательница курса — принялась было показывать нам, что можно сделать с фотографиями на компьютере, но выяснилось, что многие здесь и мышку держать не умеют, так что первое занятие превратилось в обыкновенный урок коллажа.

— Ой, что же вы делаете, Стелла?! — Она стоит прямо надо мной. А что я такого делаю? Спокойно вырезаю из цветной фотографии парня в академической шапочке и мантии. «Вы, видимо, пропустили мои объяснения, — говорит Мага. — Мы не работаем с самими снимками, мы вначале создаем копию. Я сканирую ваши фотографии и распечатываю на принтере, а вы вырезаете и клеите». Я пожимаю плечами. По-моему, и так сойдет. «Неужели вам не жаль ваших семейных снимков?» — удивляется Мага. Жаль ли мне красноглазых дипломированных родственников бедного Цви Аврумкина? Нет, совсем не жаль. Они — седьмая вода на киселе. Я изъяла у него лишь небольшой пакет с сослуживцами и дальними родичами — что же мне еще оставалось делать, если в таких местах, как «Чемпион», ты выглядишь странно, если в комоде у тебя нет ни одной фотографии. Но к альбомам, где были дети и внуки Цви, я даже не прикасалась. Бакалавра я собираюсь разместить на фоне букета, вырезанного из объявления о вчерашнем юбилее.

— Это ваш внук, Стелла? — Мага указывает на чужого бакалавра, которого я наклеиваю прямо на чужой букет.

— О нет, это мой внучатый племянник. Приехал на Песах из Новой Зеландии. — Я вдруг замечаю, что на фото, прямо на первом плане, стоит ханукальный светильник, не стоило, пожалуй, упоминать Песах. Но Мага, к счастью, уже отходит от моего стола.

В первые дни шивы я жил у ее родителей. Они были судорожно-бодры, словно намеревались вот-вот вступить в тяжбу с некой могущественной корпорацией и надеялись на победу. На пятый день мне показалось, что я стал там лишним. Наши общие друзья уже не приходили, и квартира была наполнена незнакомыми людьми: родительскими соседями и сослуживцами. Я вышел на улицу и впервые за несколько дней оказался один. Прошел несколько шагов — и вдруг почувствовал почти физическую боль в животе. Она требовала какого-то особого положения тела, но я не представлял, как его найти. Боль расширялась внутри, и мне казалось, что она вот-вот поднимет меня над городом, как теплый воздух поднимает вверх китайский бумажный шар. Передо мной стоял оранжевый лотерейный киоск. Я до сих пор уверен, что если бы я тогда заполнил таблицу, то непременно выиграл бы миллион, потому что редко человек бывает так пуст, так вместителен для того, что принято называть словом «судьба». Не знаю, почему я тогда не купил билет. Возможно, уже ценил то ощущение легкости и вседозволенности, которое давала пустота. Пройдя пару остановок, я столкнулся со старым знакомым. От кого-то он знал, что со мной случилось.