Александр Бушковский - Праздник лишних орлов [сборник]

– Давай чай пить, – пригласил Георгич. – Вот термос, вот сушки. Ты, я вижу, тоже по-спартански.

– У меня тут кофе и галеты. А из еды – вот… – Я достал из рюкзака жестяную банку перловки с мясом.

– Смотри-ка, и у меня тоже. – Он слегка удивился. – Наверное, в деревне покупал?

– Ага. Мне на день хватает, таскать лишнее не люблю.

– Правильно. И мне не нравится с помидорами да яйцами в лесу возиться, тем более, как некоторые, курицу руками рвать. Я тоже налегке. Нож, спички, ну и ложка, чтобы времени не терять. Давай свою банку, я открою. Ты ножичек не царапай, он у тебя, смотрю, не простой. – Георгич достал из ременного чехольчика блестящий универсальный нож с набором всевозможных лезвий и ловко открыл обе банки.

– Можно посмотреть? – спросил я.

Он протянул мне нож вместе с банкой.

– Фирменный. Вещь! – похвалил я, превратил его в пассатижи, свернул открытую крышку банки в трубочку и просунул в нее прутик. Потом, взявшись за ручку-прутик, поставил банку на угли костра, а нож вернул Георгичу.

– Солдатская смекалка! – улыбнулся он. – Давай-ка свой ножик, я его направлю.

Я протянул ему нож, он рассмотрел его, достал откуда-то изящный тоненький оселок на пластиковой ручке и стал легкими движениями водить им по лезвию.

– Удобный! – сделал вывод Георгич. – И сталь очень хорошая.

– От деда достался. Он мастер был.

– На, держи. Бриться можно. – Георгич вернул мне нож и показал оселок: – Алмазное напыление, любую сталь берет.

Наши разговоры и манипуляции напомнили мне похвальбу двух мальчишек, солидно демонстрирующих друг другу свои сокровища. Отдых и костер располагали к общению.

– Значит, охотник? – пытливо спросил Георгич, прихлебывая чай из термосной крышки.

– Так, любитель. Можно сказать, дилетант. Раньше, бывало, с друзьями на зайцев да на уток ездил, а сейчас ни времени, ни особого желания.

– Что так?

– Не знаю, вроде как жалко их становится.

Я не стал рассказывать профессионалу, как пару лет назад, разделывая после удачного загона лосиху, я вытащил у нее изнутри маленький, белый, словно игрушечный, эмбрион с уже сформировавшимися копытцами на тонких ножках и незрячими глазами. Мало радости, что стрелял не я.

– Ну, значит, ты, извини меня, натуралист, а не охотник.

– Наверное.

– У нас тут на зайцев не охотятся, рельеф не тот, да и на уток одни только городские. Мы все больше на лосишек да на мишек. Вот был у меня не так давно случай, могу рассказать, пока перекусываем.

Я пожал плечами, а потом кивнул, не желая обидеть рассказчика.

– Так вот, уже поздней осенью дело было, – начал Георгич, – снежок только выпал. Я решил с собачками прогуляться, налегке. Карабин только и взял. Ни чаю, ни каши, да и оделся-то легко, на свитер – солдатский камуфляж, сапоги и спортивная шапочка, знаешь, вязаная такая. Целый день бродил, пора, думаю, и домой уже собираться. Тут собаки залаяли, и, главное, где-то недалеко. Пойду погляжу. Вижу, след свежий, прямо горячий. Я за собаками по нему. В азарте времени не замечаю. Смотрю, держат мои красавчики, Бой и Лапка, корову. Я в таких случаях бью ей по передней ноге, чтобы она хромала, не могла уйти далеко, и гоню потом к дороге. Палками в нее кидаюсь. Ну, чтоб на дороге, значит, добить, разделать и затем легче вывозить. А тут уже смеркается, я прицелился и мазанул, ногу ей не сломал, а только поцарапал. Она, видно, от боли на меня и поперла. Тут уж деваться некуда, я ей четыре раза в грудь – бум, бум, бум, бум! Она легла, я подождал, вижу, готова. Подошел, горло перерезал, кровь спустил и думаю: «Ну и дурак же я!» Кругом чепурыжник, снег метет, и почти стемнело. Домой в темноте дорогу не найти. Ну что, придется костер разводить, ночевать. Ладно, думаю, не впервой. А снежок-то валит, и ветер поднимается. Я уже и подзамерзать начинаю. Быстрее надо! А у меня, грамотея, спички и чиркаш от сырости убраны в стеклянный пузырек из-под валидола. Я пока замерзшими руками его открывал – просыпал, а чиркаш-то выронил в снег. И найти не могу в темноте. Обо что я только эти спички оставшиеся не сушил и не чиркал. Об волосы сушу – они сальные под шапкой, не сохнут спички, суки, о приклад чиркаю – не загораются. Меня уже трясет, пальцы не слушаются, ну, думаю, если не разожгу огонь – всё. Край! Темнота, только снег белый еле видно. Собачки мои уже колечками свернулись, их замело, и не видать. Да что с них толку? В летнем камуфляже с ними на снег не ляжешь, один черт – замерзнешь. Я корове брюхо чуток вспорол, руки туда запихал, внутренности горячие. Кое-как пальцы отогрел, снегом оттер от крови, решил по-другому огонь развести: патрон раскурочить, порох высыпать, а гильзу в ствол зарядить и капсюлем в порох выстрелить, авось вспыхнет. Голова уже не соображает, патрон разобрать не могу, зубы чуть об пулю не сломал. Потом все же додумался, вставил ее в ствол сверху, в дульный срез, расшатал патрон и пулю вынул. Порох на бумажку высыпал, пенек от снега очистил, бумажку осторожно положил, более-менее сухого моху надергал. Ну, думаю, с Богом! На крючок нажимаю – пшик, только капсюлем пробитым завоняло. Даже искры не видел. Стало мне тут совсем холодно, обидно и спать захотелось с горя. Знаю, что, если усну, уже не проснусь, а мне все равно. Пальцами замерзшими в снегу ковыряюсь от нечего делать. И чувствую, вот он, чиркаш! У меня! Я прям ожил, от радости проснулся. Есть все-таки Бог на свете! Правда, он сырой…