Александр Бушковский - Праздник лишних орлов [сборник]

Вопреки тщательно лелеемым заблуждениям, надо признаться, хотя бы самому себе, что мы зависим от женщин гораздо сильнее, чем воображаем. Отношения с ними придают жизни мужчины ясный и конкретный смысл. Направляемые нашей, несомненно, общей волей, мы исполняем свое предназначение, не теряя путеводной нити в лабиринте иллюзий и порочных страстей. И почти забытое, оставшееся где-то в юных годах понятие свободы сейчас легко отыскивается нами как осознанная необходимость.

После чая Гоша стал укладывать наше шмутье в багажник своей старенькой «тойоты», а я обошел ламбу, снял жерлицы и принес к костру крупную щуку.

– Красавица! – похвалил Гоша, разглядывая ее пятнистые бока и округлые плавники. – Прям как моя Ирка. А зубы-то! Красавица… Ух, силищи!

Щука резко изогнулась в его руках, выскользнула и упала в траву, продолжая скакать и словно куда-то плыть.

– Мне, честно, даже жалко ее, – сказал он, поднимая рыбину из травы за жабры, – потому из меня и рыбак никудышный. А охотиться я вообще не могу, зверей еще больше жалею, даже птиц.

«Зато сны у тебя…» – подумал я и ехидно спросил, так, для поддержания разговора:

– Как же ты столько лет снайпером-то служил?

– Да отстань ты, сам знаешь, тут совсем другое дело…

– Дело то же самое, – перебил я, – только думаем мы об этом деле по-разному. Звери-птицы нам не враги, вот ты их и жалеешь. А цели, которые нам указывали, мы считали врагами, такая была установка. Мы и смотрели на них как на мишени, и это в лучшем случае. А часто и вовсе ненавидели…

– Слушай, что ты злой такой? Давай не будем вчерашнюю волынку заводить. Хорошо, что хоть за водкой больше не ездили. Забудь ты, времени вон сколько прошло.

– Ты-то забыл?

– Я стараюсь не думать.

– А я все время думаю. Не только об этом, конечно, а вообще… – Я залил костер остатками чая и убрал котелок в багажник.

Мы сели в машину, и Гоша завел мотор.

– Чего надумал? – спросил он, когда мы тронулись с места. – Я про «вообще».

– Надумал? А вот что. Тебе, так и быть, скажу. Привезешь ты сегодня домой щуку, пожаришь, устроишь Ирке ужин при свечах.

Гоша улыбнулся:

– Спасибо, Саня. Хорошо бы, конечно, только в моей хрущобе надо ужин устраивать сразу и на папашу моего, инвалида, опять на стакане сидит, и на дочуру – выше мамы уже. Так что без свечей. Ты не договорил.

– Не знаю я, как начать.

– Ну, как-нибудь, с начала.

– Ты вот сон рассказал, а мне кажется, что я как уснул однажды, так до сих пор проснуться не могу. И сон все реальнее и страшнее. Персонажи меняются, мы становимся старше, но что-то важное, самое главное постоянно ускользает.

– Что?

– Если б знать… От тебя секретов нет, а тут… смешно, но я вроде как стесняюсь чего-то. Помнишь Гену Кирюхина?

Гоша снова улыбнулся:

– Еще бы, его забудешь. «Мужланы»!

Гена Кирюхин – целый полковник медицинской службы. Маленький, щуплый, вечно слегка пьяный, он участвовал с нами во всех спецоперациях, причем не только как врач. Похож он на внезапно постаревшего подростка – ясные детские глаза и редкая сивая щетина на подбородке. Каждый вечер он заглядывал в нашу палатку и, когда бывал относительно трезвый, в приказном тоне советовал выпить по триста граммов водки на душу «для дезинфекции и снятия стресса», а пьяный обзывал нас мужланами и болванами. Никто не обижался, мы даже почти не смеялись над ним. Тогда он говорил: «Минуточку!» – поднимал вверх указательный палец, выдерживая театральную паузу, и снова громко кричал: «Мужланы!» Зато он в три дня поставил на ноги Старого, когда у того обострилась язва, потом нашел лекарство от Гошиной аллергии и вообще все время подкармливал нас витаминами, а если бывало страшновато, шутил с серьезным лицом:

– Лучше бы, конечно, сразу насмерть. А если нет – не волнуйтесь, я вытащу. Даже если конечность оторвет, у меня заменитель крови есть, и из шока выведу – промедолу сколько хочешь.

Гена постоянно курил пахучий табак из трубки, а при каждом совместном «снятии стресса» заставлял меня несколько раз подряд играть ему на гитаре «Поручика Голицына». Однажды мы перевыполнили приказ относительно трехсот граммов, я не выдержал Гениных пьяных выкриков и треснул его гитарой по башке. Он помолчал немного, пришел в себя, назвал меня болваном и ушел к себе, в палатку с красным крестом.

На следующее утро я, притупив синдром вины каннабисом, пошел просить у него прощения.

– Геннадий Петрович… – начал было я, но Гена протянул мне руку и сказал: