Александр Бушковский - Праздник лишних орлов [сборник]

– Здравствуйте, – говорю я.

Она выжидающе смотрит на меня – мол, чего надо?

– А разве обед еще не закончился? – громко спрашиваю я. – По расписанию уже должен быть прием!

– Мы поздно начали обед! – говорит она высоким голосом, на одной ноте, еще громче меня. – Закончим через десять – двадцать минут. Ждите!

Я выдерживаю паузу с приоткрытой дверью. Я должен понимать, что у всех своя работа и связанные с ней проблемы, врачи тоже устают, вон сколько больных, рабочий день не резиновый, а они всё идут и идут, их всё везут и везут, конца-края не видать. Срочные, тяжелые, знакомые, необходимые или наглые, как я. Но я этого не понимаю. «Десять – двадцать»! Мне хочется войти в кабинет, резко открыв дверь. Толкнуть эту женщину в плечо, поскольку она качается на двух ножках стула, и, пока она поднимается на ноги, вытащить нож. У меня в кармане дедушкин нож, я вчера резал им веревки в гараже и забыл выложить. Врача из-за двери мне не видно, но очень хотелось бы взглянуть ему (или ей) в лицо. Оценить выражение этого лица. Что они будут делать? Кричать? Или застынут? Засуетятся? А может, кинутся в бой? «А ветеранов других войн не обслуживают вне очереди?» – хочется прошептать мне в ухо медсестре, но я этого не сделаю. Потому что знаю дурацкую истину: «Достал нож – режь», а надо ли это? Я выдыхаю воздух и отворачиваюсь, чтоб уйти. И не выдерживаю, хлопаю дверью. Сильновато получилось, гул по всему коридору. Зря.

Мама не смотрит на меня, она опустила голову. Я медленно ухожу на улицу, не оглядываюсь. Зачем-то опять курю.

Иду за сигаретами и вижу у киоска знакомое лицо. Не помню, как зовут этого человека, но точно знаю, мы знакомы. Да, раньше, в детстве, мы занимались вместе в спортивной школе. Это было лет двадцать пять назад, да, примерно так. Обычный мужчина, такой же, как я. Просто одетый, трезвый, взгляд спокойный. Тоже узнал меня. Улыбается.

– Привет! – говорю я и пожимаю протянутую руку. – Узнал, но не могу вспомнить….

– Вадик, – просто говорит он.

– Саня, – отвечаю я. – Как жизнь?

– Да ничего, нормально, а ты?

– Тоже. Чем занимаешься?

– На заводе работаю. Семья.

– На пенсии, халтурю там-сям, тоже семья.

– Ну и правильно. – Вадик понимающе кивает.

Говорить нам, в общем, не о чем.

– Главное – сильно не задумываться, – подытоживает он. – Иначе тронешься. А так живешь, работаешь, и всё.

Мы улыбаемся друг другу напоследок, жмем руки и расходимся. Может, больше не увидимся. Он прав, наверное, не надо глубоко задумываться.

Я возвращаюсь обратно к больнице. Мама выходит на крыльцо, застегивает пальто:

– Поехали домой, сынок. Не дождаться. Обойдусь без врачей, не умру.

Мы едем обратно и молчим. Не знаю, об одном и том же или каждый о своем. Главное – сильно не задумываться.

Прости меня, мама. Я непутевый сын. Прости, что пропадаю и редко звоню. Прости, что не уберег брата. Прости, что мучаю тебя и не понимаю отца. Я тебя люблю.

Лес на болоте был чахлый и редкий. Рыжие сосенки и кривые березы без листьев. Соломенные кочки не держат, кланяются в разные стороны, и ноги соскальзывают с них в сырость и холод. Почему он бежит по болоту в брюках и штиблетах, ведь есть же где-то дома камуфляж и берцы? Даже во сне Гоша чувствует тяжесть мокрых ботинок.

Вот ведь, сука, негде спрятаться! Он понимает, что пацаны видят его. Почему же не стреляют? Столько лет вместе служили, а теперь бежит от них, хотя точно знает, что не натворил ровным счетом ничего. Почему же его гонят, словно волка? Дыхание частое, от курева в горле ком, и воздуха не хватает. Голову щиплет пот, руки-ноги словно ватные. Почему они не стреляют, он же видел автоматы? И когда кончится это чертово болото?

Наконец-то чащоба. В ней – бревенчатая избушка, внутри темно. Гоша вбежал в нее и затаился. Сердце стучит на весь лес. Конечно, они слышат… Приближаются! Сквозь щели в двери он узнал Старого и Зёму. Они спокойно идут к избе, повесив автоматы на плечо.

Волна паники снова захлестнула его. Почему они? Откуда знают, что я здесь? Ах да… Сердце… Что же я натворил-то?

– Гоша, давай без глупостей, – спокойно сказал Зёма, поднявшись на крыльцо, – выходи, мы наручники надевать не будем.

Дверь со скрипом отворилась, и он, щурясь на свет, вышел наружу:

– Да что случилось-то? Что вы за мной гонитесь?

Пацаны отвели глаза:

– А чё ты убегаешь? Короче, мы сами не знаем, но велено тебя в камеру… Вот он все объяснит. – Зёма кивнул на третьего.