Александр Бушковский - Праздник лишних орлов [сборник]

– Да так, вспомнил… – отвечаю.

– Надо по дороге на хутор заскочить, – продолжает он.

– Чё ты там забыл?

– Церковь старую хочу сфоткать.

– Нафига?

– Так. Может, найдем добрых спонсоров, дадут денег, мы ее отремонтируем.

– ?..

– Потом Андрюху из монастыря сюда привезем, будет тут приходом рулить.

– Оно ему надо, ты спрашивал?

Ванька усмехнулся:

– Спрашивал. Он говорит, соблазн это. Смерти моей, говорит, хотите? Или анафемы? Я же тут с вами сопьюсь. Мне с острова нельзя. Ты же знаешь, он как отчебучит… Заунывным своим голосом, а я ржу, не могу!..

Я представил Андрейку в подряснике, с бородой и пьяного и посмеялся вместе с Ванькой.

Рассвело. Все равно мчимся, сильно превышая. Вот отворотка на хутор. Дорога ледяная, скребем шипами в гору. Вот церковь, вернее, то, что от нее осталось. Толстые стены, а купола нет. Ни окон, ни дверей, но стены чистые. Не так уж все и плохо. Я ожидал худшего.

– Не был тут лет тридцать, – говорю.

– А я иногда заезжаю, – отвечает Ванька. – Тут кто-то бывает, иконки стоят. Свечечки.

Мы зашли внутрь и все же перекрестились. Так, на всякий случай. Огляделись. И правда, стоят маленькие Николай с Марией. Потолок почти без дырок. А печь в углу – просто загляденье. Красавица, хоть и подразвалилась. Сразу видно, можно восстановить. Ванька давай все снимать на телефон, а я голову в топку и пытаюсь понять, как он, дым, там шел. Пригляделся, вроде понял. Вот раньше люди строили!

– Начало девятнадцатого века, – говорит Ванька. – Я в Интернете нашел.

– Слушай, братан, печку можно сделать! Всю церковь нагреет, – говорю я, а он хитро так улыбается:

– Что, руки зачесались? Тут сначала надо всех соседей разогнать. Видел, дачные заборы прямо к стенам подбираются? Я каждую весну и осень гляжу – как кроты, подкапываются. Метр за метром. Надо мне знакомых адвокатов напрячь, пусть узнают, сколько земли храму положено. Ничего, узнаю…

Выходим наружу. Ванька фотографирует стены и заборы. Снова курим и едем дальше, в родную деревню.

Вот она. Начинается с поворота на кладбище. Мы и сворачиваем. Снимаем цепочку на оградке.

– Здорово, братан, – говорим камню с портретом.

Снег почищен. На блюдце крошки от пирожка, вороны склевали. Значит, мама уже была. Ванька прикуривает и кладет сигарету на черную плоскость. Я достаю две конфеты, подкладываю к маминым крошкам. Молчим, сначала всегда так. Вспоминаем с деревянными лицами. Если кому знакома тоска вперемешку с ненавистью, то вот она. Мурашками ползет по спине. Брата нет, его не хватает, мстить духу маловато, ненавижу себя за это. Правды этой боюсь. Оправдываю себя – не надо множить зло. Грех смертный плодить. А сам убивал и за меньшее, лишь бы безнаказанно. Тюрьмы боюсь? Еще бы! Кто ее не боится? Какая там совесть? Где она была, там осталась только жажда причинить врагу боль. И мутная сладость от ее причинения. Страх неудачи. Немножко удивления от сознания собственной подлости.

– Когда я только вышел, – заговорил Ванька, – я сюда часто приезжал. Возьму бутылку и сижу до темноты. Хочется говорить, а молчишь – знаешь, что с ума сходишь. Потом уже перед уходом, пьяный, скажешь: «Давай, братан, пока».

– Ком в горле, – добавил я, – хочется орать на все кладбище, прямо в темноте. Даже лучше в темноте, сильнее ненавидишь.

– А потом ничего, успокоился. Да и ты тоже. Жить-то как-то надо стоя, не ложиться же и помирать… Не садиться же снова и звереть…

– Эт точно. – Я с силой выдохнул все, что было у меня в легких. – Пойдем к дедам с бабками.

Мы вошли в соседнюю оградку и разложили всем конфеты-сигареты.

– Дед твой на цыгана похож, а глаза синие, – сказал Ванька, разглядывая фото на эмали.

– Я однажды видел, как он с мужиками дрался на берегу. Веслом против колов. Пришел домой – кожа под кудрями рассечена, кровь течет, бабуля причитает, а он, как говорится, глубоко удовлетворен. Мне лет десять было, хорошо помню. Вообще никаких эмоций, только глаза довольные, страшные. Еще один раз видел, как он свинью резал. Пошел в хлев, нож за голенище сунул. Я в окошечко гляжу – он ее за ухом почесал, за переднюю ногу подтащил к себе и дык! Я и не понял, когда он нож достал, а она уже лежит. Два раза ногами дернула, и всё. Смотрю, он ее за эти ноги задние из хлева на снег тащит. А свинья была – полторы бочки одного только сала накоптили-насолили! Тридцать метров кровяной колбасы из кишок намотали…

Ванька усмехнулся:

– Тебе бы сказки писать детям, страшные.