Александр Бушковский - Праздник лишних орлов [сборник]

Мы спросили его, как относятся соседи к тому, что он помогает нам.

– Каждый выживает, как может. Они это знают. Я сам решаю, как прокормить семью. Да и соседей-то почти не осталось. А те, кто остался, может, сами мне завидуют. Никто из них меня ни в чем не упрекнет. Я не хотел этой войны, и не я начал. Раньше мы тут в городе все мирно жили, когда Союз был. А теперь? Как говорят, хозяева спорят, а у холопов чубы трещат.

– А как же священная война? Ваш президент ведь объявил джихад?

– Вы не обижайтесь, ребята, только молодые вы еще, чтобы об этом судить. Ваш президент велел вам сюда приехать, вот вы и приехали. А мне никто ничего приказать не может. Я сам себе приказы отдаю. Командовать все горазды, а сказать, как людям выжить, когда работы нет и все кругом разрушено, никто не может. И война эта мне не нужна. Вот жена моя, из деревни, сильно верующая, говорит, в Коране нигде не сказано, чтобы один человек другого убивал. Вам, что ли, воевать нравится?

Мы ничего не могли ему ответить и переводили разговор на другие темы. Ваха был веселый человек и шутил над трудностями, выпадавшими на его долю. Заметив, как кто-то из нас с интересом поглядывает на его взрослую дочь, выносившую нам хлеб, он, посмеиваясь, сказал:

– Что смотришь? Нравится? Забирай в жены!

– Нельзя же, мы ведь не мусульмане! – возра зил я.

– Ничего, мулла быстро обрезание сделает, а большого калыма мне не надо. Договоримся! – блестел зубами Ваха.

– Так ведь надо еще и верить в Аллаха!

– У Бога – сто имен, и Аллах – одно из них. Так, Индира? – Он хитро подмигнул дочери.

Та смутилась и ушла в дом, вытирая руки полотенцем.

– Индира? Имя-то какое красивое, только ведь оно… индийское? – удивился я.

– Почему индийское? Обычное имя, – ответил Ваха и вздохнул. – Не просто пять девок замуж отдать в теперешнее время, ну да ничего, лишь бы мир наступил. Шучу я, конечно, насчет нее, про калым и обрезание шучу. Только моя жена не стала бы хлеб вам печь, если б не доверяла.

Подходили к концу трудные новогодние праздники, отряд нес усиленные посты и приходил в себя после пьяных салютов. Оставалось только Крещение, но накануне, восемнадцатого января погиб Серега «Гоблин». УАЗ-«буханка» с красным крестом, на которой они с пацанами везли в цирк врача и четыре бочки с соляркой, наскочила на фугас, и праздники резко закончились. Взрывом из машины выбросило почти всех, даже смертельно раненного водителя. Серега один не смог выскочить, скорее всего, был сразу убит осколками. Бочки с топливом вспыхнули, и Серега сгорел почти весь.

Это произошло на одной из центральных улиц города, возле единственной уцелевшей православной церкви. На другом конце улицы стояла наша колонна. Мой друг Андрей, сидевший на броне, все видел и заставил механика-водителя БМП домчаться до места подрыва. Они помогли раненым и контуженным, которые в шоке стреляли во все стороны, и вытащили из горящей машины то немногое, что осталось от Сереги. Убитых и раненых отвезли в госпиталь. Серегу, запаянного в цинк, надо было везти домой, к родителям и жене с сыном.

Поминали его молча и тяжело, потому что еще утром, не прощаясь, разъезжались по городу на работу. Серега был сто двадцать килограммов жизни – веселых похабных историй, доброты и дружбы… Ближе к вечеру из госпиталя вернулся Андрей. Ему предстояло везти гроб. Он умылся, переоделся и запихал на дно рюкзака испачканный сажей и пропитанный человеческим жиром камуфляж. Мы выпили, и он стал собирать вещи.

– Короче, хера ли рассказывать! – нарушил молчание он. – Вот столько от него осталось. – Он показал, сколько.

– Мы что-нибудь придумаем, так не оставим, – сказал я.

Он кивнул. До утра мы пили, потом разошлись по своим делам. Никто не видел ничьих слез.

Утром Андрей улетел, а мы сожгли в округе шесть «самоваров», замаскированных во дворах брошенных домов. Кое-где вместе с домами. Командиры запретили некоторым из нас выходить в город. Но всем запретить нельзя, и еще сложнее это контролировать. У меня в паре был отчаянный и надежный человек, Степан. Ночью мы с ним, заранее договорившись со своими постами, залезли на чердак пустующей девятиэтажки и стали дожидаться, когда пулеметчик Димон сообщит всем в эфире, что видит движение у цирка, и начнет предупредительную стрельбу. Сверху хорошо был виден свет газового факела в доме, на железном заборе которого днем я прочитал самодельную надпись:

КАФЕ

Шашлык

Плов

Манты

Лагман

Услышав пулемет Димона, я выстрелил в окно этого дома весь магазин из винтовки, взятой для такого дела у контуженного в машине снайпера. Первые три патрона в магазине были с трассирующими пулями, и две из них ушли в стену левее окна, но третья все-таки попала. Думаю, остальные тоже. В это время Степа сравнительно бесшумно закидывал во двор кафе выстрелы из подствольного гранатомета. После третьего точного попадания газовый факел погас. Возможно, его просто погасили жильцы. Но теперь уже со всех постов началась стрельба, и под шумок мы уползли к себе.