Александр Проханов - Красно-коричневый

– Я готова, – сказала она.

Он уложил в ее чемодан альбом и туда же, в глубину, сунул толстую пачку денег.

– Посидим перед дорогой, – сказал он.

Они сидели на разных местах, и ему казалось, что комната начинает остывать, как маленькая планета, невидимые духи жизни покидают ее.

– Пора, – сказал он.

Они взяли такси, подъехали к вокзалу, вошли в его гулкий, стеклянно-дымный объем. Пока он нес за ней чемоданы, она несколько раз на него оглянулась. И лицо ее было несчастным.

Перед вагоном, на липком перроне, обнимались подвыпившие солдаты. Их торопил проводник. Хлопьянов занес чемодан в купе, где сидели две пожилые женщины, разворачивали кулек с едой.

– Я очень скоро к тебе приеду, – сказал он.

– Да, – кивнула она.

– Ты баньку мне истопи, – пробовал он улыбнуться.

– Да, – сказала она.

Он поцеловал ее вслепую, в щеку, в висок, в губы и еще раз в глаза. Почувствовал, какие теплые и соленые у нее слезы. И пошел из вагона.

С вокзала он вернулся домой на Тверскую. Сидел за столом недвижно, погруженный в тишину.

Он собирался лечь спать, чтобы в сновидениях удержаться еще некоторое время в этой неподвижности, в несвязанном с реальностью забытье. На утро стряхнуть с себя сновидения и идти в Дом Советов.

Машинально включил телевизор, увидел знакомое лицо. Говорил Генсек. Он призывал народ не выходить в эти дни на улицу, не участвовать в демонстрациях и митингах, не поддаваться на провокации. Смысл его слов сводился к тому, чтобы люди, стремившиеся освободить осажденных, отказались от этого, оставались дома. Этот смысл, дошедший до Хлопьянова, показался ему чудовищным, выглядел как предательство. Лицо Генсека было изменено, в нем происходила борьба, исказившая черты. Он был похож на какой-то корнеплод или дыню. На экране, который, казалось, не выдерживал смысла слов, возникали помехи – водянистые размытые волны. Желтая, как дыня, голова Генсека плавала в желтом студне.

Он проснулся утром с острым безусловным знанием – сегодня наконец случится давно ожидаемое, грозное событие, которое завершит мучительную вереницу последних дней, перевернет ее огромным отточенным лемехом, похоронит под собой еще один период его жизни.

Он включил телевизор. В Елоховском соборе ожидалось богослужение в честь иконы Владимирской Божьей Матери. Днем в Свято-Даниловом монастыре пройдут переговоры властей и осажденных в Доме Советов. В Конституционный суд съезжаются представители губерний, чтобы мирно уладить московский спор. На Октябрьской площади собирается митинг, на котором выступят вожди оппозиции.

Он слушал диктора, его бесстрастный баритон, и уверенность, что именно сегодня случится ужасное событие, не покидала его. Это событие уже зарождалось там, на Октябрьской площади, куда начинала стекаться толпа. С этой толпой, с ее слепым яростным взрывом был связан проект Хозяина. И если не поздно и толпа еще не качнулась, не двинулась, не стала орудием лукавых управляющих сил, он, Хлопьянов сумеет ее образумить. Убережет от пролития крови.

И он отправился на Октябрьскую площадь.

Сквозь рыхлые слои толпы Хлопьянов пробрался к памятнику. Встал на цоколь, прижавшись к бронзовой ноге матроса.

Площадь была окружена и стиснута цепочками солдат, металлической жестью щитов. У белого здания Министерства внутренних дел, на Якиманке, ведущей к Кремлю, на спуске к Садовому кольцу, на Ленинском проспекте – везде были солдаты. Щиты напоминали поплавки огромного бредня, куда заплыла толпа. Шевелилась, взбухала, давила на бредень, раскачивала цепочки поплавков. В западню вплывали все новые косяки, ходили ходуном, порождали волны и буруны. По другую сторону солдатских цепей было пусто, безлюдно. На Якиманке одиноко и беззащитно белела хрупкая церковь Иоанна Воина. По Ленинскому на синем асфальте ошалело мчалась одинокая машина. Крымский мост развесил в тумане свои тяжелые струны, похожий на огромную арфу. А здесь, вокруг памятника, все клокотало, бурлило. Памятник казался вибратором, опущенным в середину толпы. Гудел, содрогался, наполнял толпу могучим гневным трясением.

Толпа отличалась от прежних шествий и митингов. В ней было меньше стариков, меньше флагов. Меньше объятий, меньше дискуссий и споров. Она состояла из молчаливых крепких людей, было много молодежи, жителей московских окраин. Она рокотала бессловесно и грозно о чем-то, связанном с недавними избиениями и побоищами. Под пальто и тужурками скрывались синяки и ушибы, полученные от ударов милицейских дубин у «Баррикадной» и «Смоленской». Глаза ненавидяще зыркали в сторону солдатских щитов. Кулаки искали, что бы покрепче сжать.