Марина Юденич - Ящик Пандоры

— Почему? — быстро спросила Ванда. И сама тут же высказала предположение: — Потому что он им знаком.

— Возможно, — согласился Морозов, — тогда укрепляется версия о том, что он живет в этих домах.

— Равно как и та, что на нем форменная одежда: чего пугаться милиционера или грузчика?

— Тоже правильно. И наконец, следы — он их не оставляет. То есть, возможно, и оставляет, но нельзя с уверенностью сказать, что это его следы. Понимаете: проходной двор, когда обнаруживают тело, начинается суета, возня, в общем — следов множество, но какие его?..

— Понятно. И что ты еще говорил про женщин определенного типа? — все более мрачнея, продолжай выяснять Подгорный.

Ванда опередила Морозова с ответом, что было не сложно: тот откровенно медлил.

— Моего типа, Витенька. Моего, родимый. Высокие блондинки с распущенными волосами. Худощавые, хотя приятнее звучит — стройные. Красивые, кстати, или по крайней мере интересные, уж простите за нескромность.

— Все правильно, Ванда Александровна. Я как раз хотел сказать, чтобы вы поосторожнее… — Морозов снова заерзал на высокой гобеленовой подушке, иены швам некоторую неловкость.

Господи! Подгорный враз помертвел лицом и уставился на Ванду с таким ужасом, словно уже лицезрел перед собой труп. — Так ты поэтому нас вызвала?

— Да, поэтому. Но меня интересует еще кое-что. То есть возникло у меня одно совершенно нелепое на первый взгляд предположение, но проверить его необходимо. Собственно, для этого вам, Олег, и пришлось добывать, уж не знаю каким трудом, эти милицейские бумажки. Меня интересует, во что были одеты все три женщины, причем желательно подробное, до мельчайших деталей описание.

— Нет проблем, Ванда Александровна. Вот протоколы по каждому делу, вот… — Морозов полистал страницы, отыскивая нужные места. — Вот… вот… и вот подробное описание вещей, которые были на женщинах. Да, собственно, вот и фотографии, здесь тоже кое-что можно разглядеть…

Ванда подвинула бумаги к себе. Нелепое ее предположение, равно как и нелепые ночные страхи, сейчас могло развеяться стремительно и безвозвратно, как тает облачко сизого табачного дыма, несколько коротких мгновений покачавшись в воздухе и сразу же навсегда растворившись в вечности. Однако все могло произойти с точностью до наоборот, и тогда неясный кошмар, напротив, с неизбежностью должен был обрести вполне осязаемые четкие формы, но разящий ужас его от этого отнюдь не стал бы менее удушливым, а опасность, которую он таил в себе, не утратила бы своей смертоносной силы.

Ванда вчитывалась в штампованные формулировки милицейских протоколов. И весь необъятный, многогранный ее мир в эти минуты втиснулся между казенных строк, сочился по их узким прямым протокам, пульсировал в неровных пробелах, разделяющих слова и фразы. Здесь, в тернистых дебрях сухих, отстраненных описаний чужой мученической смерти, скрывалась, как в том самом приснопамятном яйце, и тайна ее жизни. И далее события вполне могли развиваться по хорошо всем известному сказочному сценарию: кто-то спугнет зайца и настигнет его метким выстрелом; из чрева зайца вылетит селезень, но и он падет, сраженный точно пущенной стрелой; и выкатится из чрева селезня яйцо. Но с ним справиться окажется и вовсе просто: лишь слабо хрустнет тонкая скорлупа. А там — иголочка. Переломи кто иголочку — и вот она, смерть. Только не Кощеева, как в сказке, а ее, Ванды Василевской.

Впрочем, сказка оказалась довольно короткой. И страшной. Потому что на страницах протоколов Ванда нашла то, о чем смутно догадывалась и чего, если честно, откровенно и сильно боялась.

Этот страх был вполне обоснован, и не было в нем ничего постыдного, недостойного человека сильного, с устойчивой психикой и отменно тренированной нервной системой.

Поскольку человеку этому стало ясно: уже несколько месяцев именно к нему медленно, но неумолимо подбирается безумный маньяк-убийца.

Все то время, пока Ванда штудировала милицейские материалы, оба мужчины напряженно молчали, не притрагиваясь даже к остывшему кофе.

Перевернув последний лист, она откинулась на тяжелую витую спинку старинного стула и, очевидно, в эти минуты не вполне справилась с выражением своего лица, потому что Подгорный тихо и, как всегда в минуты сильного волнения, хрипловато спросил ее:

— Что-то очень плохое, Ванда?

— Как тебе сказать… — Она быстро обретала власть над своими эмоциями, по крайней мере над внешним их проявлением, и ответ прозвучал почти спокойно. Только очень опытное ухо различило бы сейчас в глубоком, низком голосе Ванды едва заметную дрожь, но и с ней она справилась скоро. — Как тебе сказать, Витя. Во всех этих убийствах присутствует маленькая деталь, которая дает мне основания утверждать, уж простите, господа, за нескромность, что ваш маньяк на самом деле охотится за мной.