Алексей Слаповский - Победительница

Он провел меня в огромную свою студию, всю увешанную его многолетним творчеством. Это был фантастический мир других миров, но без звездных войн и катаклизмов, а если где и было извержение космического вулкана, оно выглядело безобидным. Космос у Константина Константина казался ручным и изумительно стерильным, у него не было абстрактных композиций, не было огненного пламени и бушующей плазмы, а если и были, то за бортом корабля, как панорама из иллюминатора, в самом же корабле – чистота, уют и обязательно люди. Без людей картин не было. Тоже стерильные, с правильными, как я уже упоминала, фигурами и чертами лица – идеальные представители человечества, которые с детским любопытством, с энергичными исследовательскими улыбками вглядывались в окружающие чудеса. Это был обитаемый космос, но при этом все-таки космос – яркое, неведомое, красивое.

Все это я высказала Константину Константину и удивилась, что он, имея знакомства со всеми известными галеристами, не попробовал хоть раз устроить выставку своих работ.

– Это смешно, – пробормотал он.

– Ничего смешного, – сказала я и немедленно позвонила галеристу Марату Гельману, с которым была хорошо знакома. Он сразу же заинтересовался и, не имея сам времени, прислал своего специалиста. Тот ходил возле картин, хмыкая, а потом при нас проконсультировался по телефону с Гельманом и сказал:

– Через две недели шеф сам заедет.

Шеф заехал, походил, покачал головой и сказал:

– Сейчас в голову никому не придет такое выставлять. Но это и хорошо. Через месяц устроим пробную экспозицию.

А Башмаков начал отбирать картины, попросив меня помочь.

– Вот это неплохо, – говорила я.

– Нет, – морщился Константин Константин. – Не то.

И откладывал влево – там росла гора забракованных картин. Справа же было не больше дюжины. Но и из этой дюжины, пересмотрев, Башмаков отправил влево еще четыре, потом еще две, а потом и всё остальное. Справа осталась пустота.

– Мне нечего показать людям, – мрачно сказал он и ушел спать, не дав мне высказать ни одного отговорочного слова.

Ночью я проснулась от звуков.

Прошла в студию.

Увидела: Константин Константин стоит перед холстом, квадромузыка играет что-то мощное и трагическое, а он покрывает полотно широкими мазками. Вот отошел, осмотрел, оглянулся и увидел меня. И сказал:

– Пойми, ты ведь тоже там будешь. Я не могу показывать в твоем присутствии ту мазню, которая у меня была. Я должен выйти к людям с новым качеством.

Через месяц почти непрерывной работы у него было готово пятнадцать больших, метр на два, полотен. Это было то же, что и раньше: красивые люди среди красивых космических пейзажей. Но Константину Константину почему-то казалось, что всё стало лучше, величественнее и человечнее. Я соглашалась. Мне хотелось сделать ему приятное.

Было открытие выставки. Конечно, газеты писали обо мне, интровидение 72тоже меня транслировало, но и Башмакова не обошли вниманием. Для экспозиции предоставили лучший зал «Мега-арт-паласа» 73на втором этаже, были люди бомонда, искусства, политики. Мнения были полюсовидные – от полного неприятия до льстивых восторгов. Но для Константина Константина главным было то, что к нему подошел Зураб Церетели, похлопал его по плечу и сказал:

– Гениально! Это совершенство дилетантизма, это дилетантский абсолютизм!

И тут же это удачное выражение было подхвачено многими, через неделю все писали и транслировали о дилетантском абсолютизме как о самом продвинутом течении современного искусства, утверждая при этом, что лучшие мастера – это ученики самого Башмакова К.К.

Константина Константина это смущало. Экспозицию пригласили несколько стран, он мечтал, как поедет туда со мной. Но он считал, что не хватает главного – моего портрета.

– На фоне марсианских скал? – спросила я.

– Может быть. На фоне самого фантастического сюжета, которого ты достойна.

И он, попросив меня позировать, трудился с утра до ночи, но не показывал мне результата.

А позировать было всё труднее, потому что он иногда застывал и подолгу смотрел не на холст, а на меня.

Однажды приблизился, то есть сделал несколько шагов в моем направлении, и сказал:

– А если тебе понравится, мы можем?

– Что?

– Ну... Мы можем?

– Что можем?

– Ты не догадываешься?

– Смотря что ты имеешь в виду.

– Побыть вместе как мужчина и женщина? Хотя бы один раз?

– Хорошо, – сказала я с легкостью, не подумав о последствиях.