Ник Хорнби - Голая Джульетта

Натали прислала за ними автомобиль. Их доставили на квартиру к Лиззи где-то в Ноттинг-Хилл; водитель подождал, пока они разберутся с багажом и переоденутся. Такер снова ощутил тошноту, головокружение, вернулось предчувствие надвигающейся катастрофы, хотелось отдохнуть, однако он опасался заблевать стерильную белизну квартиры, хозяйку которой ввиду тяжести состояния или предполагаемых осложнений содержали в каком-то модном стационаре. Так что если уж блевать, то лучше там, где вокруг много медиков.

И лишь когда Такер толкнул стеклянную дверь шикарной лечебницы, оказавшуюся неимоверно тяжелой, он вспомнил, симптомом чего является предчувствие катастрофы. Некий великан вроде робота Кинг-Конга обхватил гигантскими стальными руками-манипуляторами грудную клетку Такера и сжал ее. Мощные электрические разряды выстрелили в руку и в шею; он попытался отвернуться от побледневшего, испуганного лица Джексона. Такеру отчаянно хотелось извиниться — не за нагрянувшую немочь, а за все свое вранье.

«Извини, сын, — хотел он выговорить, но не смог, — вся эта ерунда, что я болтал насчет долголетия, это неправда. Люди умирают и будут умирать всегда. Придется тебе к этому привыкнуть».

С трудом передвигая ноги, он зашаркал в направлении сидящей за столом женщины.

— Добрый день. Могу я вам чем-нибудь помочь? — обратилась к нему дежурная.

Он разглядел свое отражение в ее очках, попытался заглянуть дальше, в глаза.

— Надеюсь. По-моему, у меня сердечный приступ.

Разными причинами вызывается передвижение людей между странами и континентами: наводнения и голод, войны и революции, спортивные события разного масштаба. В этом случае, однако, причиной послужила внезапная болезнь гражданина средних лет не слишком примечательной наружности. В домах и квартирах разных населенных пунктов Америки и Европы раздались звонки, телефонные трубки прижались к ушам привлекательных, все еще стройных женщин под сорок, за сорок и даже слегка за пятьдесят лет. Взметнулись к губам наманикюреные пальцы, затем последовали новые звонки, разговоры приглушенными голосами… Заказывались авиабилеты, те же и другие пальцы разыскивали засунутые бог весть в какие ящики паспорта; перекраивались планы, переносились и отменялись встречи. Жены и дети Такера Кроу собирались в дорогу.

Кашу заварила Лиззи. В повседневной жизни она отличалась повышенной сентиментальностью и запросто пускала слезу над зверюшками, малышами и романтическими драмами. Встреча с Такером к повседневности, однако, не относилась, в первую очередь из-за краткости. Время, проведенное с ним, не шло ни в какое в сравнении со временем, проведенным без него. Битва оказалась неравной. Уже вид его и звук его голоса вызвали у нее резкую реакцию. Она ненавидела себя за то, что срывается на крик в разговоре с Такером. Но, войдя в больничную палату, она застала его спящим под воздействием снотворного, беспомощного, — и злость и раздражение улетучились без следа. Пока он оставался в этом состоянии, она могла чувствовать себя любящей дочерью, готовой ухаживать за больным родителем, помогать ему. Когда Такер очнулся, Лиззи приготовила для него тот голос, которым общалась с самыми любимыми людьми.

Ее заверили, что смерть ее отцу не грозит, но главное не в этом. Главное — следует использовать момент. И если она ощутила к Такеру небывалый прилив теплых чувств, то наверняка и другие почувствуют то же самое. А отсюда прямо следует желательность сбора всех заинтересованных лиц, чтобы попытаться объединить необъединимое. Правда, Лизи не была уверена, что Такер разделяет ее желание собрать всю свою разрозненную семью. Впрочем, не ее вина, что она не имеет понятия о его желаниях.

12 июня 1986 года, Миннеаполис

В начале своей карьеры Такер собирал анекдоты о безобразиях, творимых коллегами, — как другие коллекционируют открытки. Интерес его объяснялся вовсе не стремлением соперничать в злодействе с другими музыкантами или даже их переплюнуть. Напротив: он, руководствуясь высокоморальными устремлениями, стремился избежать всех этих вопиющих нарушений правил человеческого общежития. В его среде выглядеть приличным человеком не составляло особого труда. Воздержись разок от вышвыривания из окна надоевшей девицы — и тут же прослывешь Махатмой Ганди. Он даже несколько раз дрался, защищая чью-нибудь честь — дамы, парня из числа своих роуди, регистратора в отеле. Однажды, когда Такер в очередном припадке донкихотства врезал басисту инди-рок-группы, впоследствии собиравшей стадионы, он услышал вопрос: кто он такой, чтобы считать себя долбаным королем? Вопрос, разумеется, риторический, однако впоследствии Такер много размышлял, отыскивая на него ответ. Какое ему дело, как ведет себя эта зеленая поросль? С тех самых пор, как изобрели первую лютню, музыканты всегда были и остаются засранцами, так что чего же он хочет добиться, пнув парочку пьяных задниц из их числа? Какое-то время он винил в своем дурацком воспитании романы, коих начитался в детстве, затем перенес обиду на чрезмерно порядочных родителей, после чего сосредоточился на братце, умудрившемся в весьма нетрезвом состоянии въехать в слишком прочную стену. Книги, родители и трагически погибший брат сложились в солидную этическую базу. Теперь-то Такер понимал, что с самого начала избрал неверную стезю, ведущую к погибели. Оказалось, что он моралист, бичующий других лишь потому, что боится собственной слабости. И чем глубже он скатывался в пучину нетерпимости, тем труднее было оттуда выбраться. В своих страхах Такер не ошибся. Встретив Джули Битти, он убедился, что путь к падению недлинен.