Станислав Виткевич - Прощание с осенью

Рассвет был прекрасен. Далекие пулеметные очереди и более близкие одиночные выстрелы придавали пейзажам черты ничтожности и нереальности. Небо, вмятое в Бесконечность, переливающееся золотистой бронзой, бледной зеленью и миндальным кобальтом, и, задумавшийся над собственной никому не нужной красотой бледно-оранжевый стратус (такое слоистое облако) до боли усиливали тоску по другой жизни. Где она была, эта другая жизнь? «В нас самих», — говорил какой-то скучный голос, но никто не хотел слушать его. Силуэты домов и перспективы улиц складывались в никогда не виданные в дневное время композиции масс. Все было так законченно, чисто и прекрасно в своей гармонии, будто создано не человеком. Все трое шли по пустым улицам, чужие друг другу, разделенные такими преградами, что для их устранения надо было бы жить лет триста, если не пятьсот, а не десяток-другой. На какой-то площади загудела, как большой шмель, отрикошетившая шальная пуля и стукнула в ни в чем не повинную стену. Вся мерзопакостность случайной смерти вдруг предстала перед их полными изумления мозгами: они свернули в те улицы, что были подальше от боев. Издалека, откуда-то со снежных пригородных равнин, долетел отзвук двух выстрелов тяжелой артиллерии, потом металлический шелест как будто летящих над ними маленьких пропеллеров, завернутых в раздираемую по всей ширине материю приглушенного рева, и грохнули неподалеку два утробно-подземных раската рвущихся гранат. Генерала Брюизор наступал все решительней. Происходящие события в одночасье сделали маленькими все мнимые преступления и потрясающие противоречия чувств, и, как скала среди бурных вод, вдруг возникла твердыня реальности, единственная объективность, общественное бытие, тут же, на их глазах преобразующееся. Снова серия снарядов, и спокойный треск немецких пулеметов, и отвечающий им нервный хохот французских — эхо далекой Великой Войны. Исчезло впечатление сиюминутности этого города и ненужности его жителей. Что-то наконец стало происходить. Но для некоторых (много ли их было и на каких ступенях иерархии?) это был только наркотик, точно такой же, как кокаин или морфий.

Через минуту они уже были дома. Битва разгоралась.

Комнаты для молодоженов госпожа Ослабендзкая обставила на пустовавшем до той поры верхнем этаже.

Остатки наркотического состояния развеялись в душе или в нервных центрах Атаназия. Он поцеловал Зосю (основательно обманутую и единственную счастливую из них четверых) в лоб и сказал: «Я пока еще пьян. Не хочу разговаривать с тобой в таком состоянии. Я люблю тебя. А теперь иду спать», — и пошел в ванную. Когда он вернулся, Зося уже спала. Как же страшно, дико, безнадежно любил ее в эту минуту Атаназий. Прошло действие комбинированных отрав, и он внезапно начал чудовищно страдать. Какой-то совершенно новый «katzenjammer» [41] похмелье (нем.). (неужели для этого нет польского эквивалента?) — почти наваждение. Начиналась месть алкоголя и кокаина, а вдобавок — понимание страшного смысла супружества. Ведь по сути ничто не изменилось после того, как ксендз Выпштык связал их руки епитрахилью? И все же — и все же все было настолько иным, несопоставимо иным, и несмотря на это, тем же самым — как мир после кокаина. В чем было дело, Атаназий понять не мог и так никогда и не понял. Его снова одолели угрызения совести, и он снова, еще сильнее поклялся быть верным Зосе. «А не прими я эту гадость, может, сегодня и не изменил бы ей», — думал он, засыпая после громадной дозы брома. Впрочем, в этом он совсем не был уверен. Назавтра его удивительно измененный будничный день превзошел даже набирающие силу внешние события.

Под вечер того же дня, на фоне безумной перестрелки, бедный князь Препудрех официально вошел в обладание своей женой. Но он был далек от насыщения реальностью. Тело Гели стало для него чужим, далеким и неприступным, а душа улетела в теперь уже совершенно недосягаемые области покаяния. Теперь он познал то зловещее очарование, которое может иметь эта «куча органов», являющаяся гнездом неуловимого, непознаваемого духа. Он весь обуглился до состояния умученной шкварки, стискивая в бессильных объятиях ускользавшую от него Гелю, которая постепенно превращалась в какой-то летучий элемент, туманность, светящуюся только холодными разрядами мысленных энергий. Равнодушная даже в распущенности, она была выше всего того, чем он все это время без особых успехов старался понравиться ей. Он не мог, по крайней мере пока, хоть в чем-то серьезно ее упрекнуть, но все было не то... Будто парализованные, сжимал он свои руки, воя внутрь себя от ненасытимости безрассудных желаний — ведь у него было все. Однако его ждали вещи стократ худшие. Пинг-понг, дансинг, плавание, магические практики, юмористические стишки, которые даже в кабаре декламировали, даже импровизации на фортепьяно — все без толку. Геля выполняла долг, и это нагнетало атмосферу зловещей скуки. То, как отдавалось ему это порой столь ненавистное тело, ничем не напоминало ту ночь, столь памятную ему, когда на него свалилось неожиданное счастье, так некстати вырвав у него сам корень веры в себя. С самого утра, со всем своим бедным отмобилизованным умишком, в состоянии постоянной бдительности, лишь бы не выказать себя дураком большим, чем он был на самом деле, он восходил на все более высокие круги умственных мук, постепенно убеждаясь, что презираемая им с дансинговых вершин философия не была такой уж «блажью жизненных неудачников, ничего не стоящей по сравнению с результатами естественных наук», как ему раньше казалось. Если бы у него сейчас было это оружие, он мог бы выдвинуть другие условия, а при теперешнем состоянии мозга он был бессилен.