Пьеретт Флетьо - Несовершенные любовники

«Привет, Люсетта!» — воскликнул господин Дефонтен, снова присоединившийся к нам и переодевшийся в белоснежную рубашку и легкие светло-коричневые брюки. Они заулыбались, расцеловались. «Привет, Бину, а ты совсем не изменился», — сказала моя мать, а он в ответ: «А ты выглядишь, как в свои шестнадцать, — и потом, повернувшись ко мне: — Твоя мать была суперзвездой нашей школы!», ну и в таком же духе еще минут десять. Я волновался за мамашу, так как в его ироничном тоне проскальзывало какое-то ехидство, но она в долгу не оставалась. Я и не подозревал, что она умеет так защищаться. Я ожидал каждой новой завуалированной атаки собеседника, готовясь сгореть от стыда, но моя мать за словом в карман не лезла и весело и непринужденно сама набрасывалась на собеседника. Браво, мамочка, давай, рубани ему как следует, а она хохотала: «Бину, толстый кенгуру!» Похоже, это была самая язвительная дразнилка во времена их великой дружбы, когда они гонялись друг за другом во дворе той самой школы, где я впервые встретил близнецов, а бабушка Дефонтен, слегка конфузясь, добавила: «Да, мой бедный Бернар был слегка толстоват, учитель физкультуры постоянно насмехался над ним за то, что он не мог допрыгнуть до колец, помнишь, Бернар, погоди, как же его звали, ах да, господин Депля!» Близнецы молчали, словно воды в рот набравши, я тоже, мы тихо сидели за столом, но я держал ухо востро, выставив все антенны. И хотя близнецы сидели с отсутствующим видом, я слишком хорошо их знал, чтобы поверить, что они ничего не замышляют. Их мысли летали со скоростью света, огибая произнесенные за столом слова по известным только им траекториям, и, сидя между ними, я кожей ощущал исходившие от них едва уловимые волны.

Господин Дефонтен, то есть Бернар, расспрашивал мою мать о работе в мэрии, интересовался количеством техперсонала, бюджетом, продолжительностью рабочего дня, ее взаимоотношениями с начальством, подчиненными, — и все это с таким серьезным видом, словно сам собирался устроиться туда на работу, словно скромная должность моей мамаши была равноценной креслу президента-генерального директора, а ее техотдел — крупной компании на фондовой бирже. Он так легко находил что-то общее между ее работой и своей деятельностью в фармацевтической группе, что мне хотелось вскочить и завопить что есть мочи: «А почему вы не спросите ее, сколько рулонов туалетной бумаги она имеет право класть каждый день?», так как это входило в служебные обязанности моей матери, и ее постоянной головной болью были упакованные по шестнадцать штук бумажные рулоны, а не курс нефти на мировых рынках. Эти чертовы рулоны исчезали быстрее, чем она успевала их заказывать. «Можно подумать, их сжирают унитазы, эти ненасытные львиные хари, они лопают мои рулоны килограммами, что же мне, по-твоему, делать, мой милый?» Бернар Дефонтен расспрашивал ее о работе так серьезно, с таким неподдельным интересом, что я просто терялся: делал ли он это из снисходительности или же его действительно интересовала эта тема, а может, по профессиональной привычке или из дружеских чувств к мамаше? Иногда его глаза затуманивались, и он, казалось, мыслями улетал далеко от нас, но это длилось всего пару мгновений, и он возвращался.

Вдруг я вспомнил фразу близнецов, которая вернулась ко мне как бумеранг, и — бац! — я получил сильнейшее сотрясение. «Вы похожи друг на друга». Смысл ее дошел до меня только сейчас, с опозданием, и мне показалось — ну разве это не как в кино? — что да, я действительно похож на него.

Нет, не физически, по крайней мере, пока нет. Его мощная, плотно сбитая фигура не могла сравниться с моим худым угловатым телом, а тяжелые и в то же время острые черты лица никоим образом не походили на мои (голова чужака, говорила моя бабуля с Карьеров, напуская на себя умный вид, когда хотела поддеть меня), однако в том состоянии смутного напряжения, в котором я пребывал, я чувствовал, что схожая мощная стать дремлет в моих мускулах, и в голове у меня вдруг пронесся образ моряка Попая. Не дрейфь, старина, качай бицепсы, ты еще им себя покажешь! Но самое главное, мне показалось, что я нырнул на мгновение, на очень короткое мгновение, в душу отца Лео и Камиллы, проплыл по ее извилистому течению, и этого хватило, чтобы меня накрыла волна беспредельного восхищения, смешанного с чувством глубокой растерянности. Всё это длилось одно мгновение, а сколько строк нужно исписать, чтобы выразить эти чувства, сколько потратить часов, чтобы вернуть тот миг, и стоит ли искать истину, кому довериться?