Стен Надольный - Открытие медлительности

— Разве вы не испытываете страха перед конечной пустотой?

Джон задумчиво молчал до самого вторника.

Во вторник доктор спросил о другом:

— Если есть на свете любовь, то должна же быть высшая любовь, некая совокупная сумма этого чувства?

Джон мог пока только ответить на вчерашний вопрос:

— Нет, этого я не боюсь, потому что конечная пустота представляется мне довольно спокойным местом.

По поводу любви он пока ничего не ответил и снова погрузился в молчание.

В среду вечером они проговорили довольно долго, потому что дошли до вечной жизни. Ричардсон рассуждал о возможности повидаться с усопшими. Это настолько заинтересовало Джона, что он совершенно забыл свой ответ, касающийся любви. Тем более, если судить по Худу, любовь скорее повергала человека в некое болезненное состояние, нежели несла Божественное просветление.

— Есть люди, которые уходят. Другие — приходят. Тот, кто приходит быстро, тот быстро и уходит. Это так же, как смотришь в окно и видишь повозку, никто и ничто не сохраняется. Больше я ничего об этом не знаю.

— Потому-то нам и дается вечная жизнь.

— К вечной жизни я не стремлюсь, — ответил Джон. — Я вот потерял десять лет, между двадцатью и тридцатью. Если бы не война, я успел бы много чего наоткрывать.

Он сказал это безо всякой горечи, потому что все открытия могли еще вполне состояться.

Постепенно, когда он, бывало, смотрел на какое-нибудь растрепанное дерево, он начал вспоминать забытые имена и лица. Так Ричардсон узнал о Мэри Роуз, Шерарде Лаунде, Уестолле, Симмондсе, докторе Орме.

— Вы всех их увидите снова! — утешил его Ричардсон. — Это так же верно, как то, что две параллельные прямые сходятся в бесконечности.

Джон возразил на это:

— Только в случае, если следовать в правильном направлении, ибо на другой стороне параллельные прямые неизбежно теряются.

Настал момент, и он объяснил доктору сущность Франклиновой системы.

— Очень хорошо, — ответил тот, — вот только черпать силы из одной медлительности недостаточно. Ведь это всего лишь метод, а Бог — больше, чем метод. Рано или поздно вы почувствуете необходимость в Нем, быть может даже во время этого путешествия.

Джону пришло на ум стихотворение, высеченное на старом тенорном колоколе собора Святого Джеймса в Спилсби, — на том самом, что в прошлом году раскололся. Ему не хотелось оставлять доктора без ответа, и потому он прочел вслух вспомнившиеся строчки:

Часы песочные бегут, Вращается земля, Очнись, отринь грехи ты тут, Воспрянь для жизни дня.

Почему он вдруг вспомнил этот стих, он не знал. Но после того, как он прочитал его доктору, они наконец заснули.

Прошло четыре месяца, и Бек с Вентцелем вернулись назад. Ничего они не добились, и теперь каждый валил вину на другого. Никакого обещанного провианта в форте Провиденс они не обнаружили, а на Мускогинских островах, что на Большом Невольничьем озере, их ждало несколько мешков муки да бесчисленное множество откупоренных бутылок виски. Хорошо еще хоть эскимосские переводчики, как было обусловлено, оказались на месте.

Бек пытался по-своему добыть продуктов в форте Провиденс. Вентцель же, сказал он, совсем ему не помогал.

— Он с удовольствием входил в тяжелое положение господ торговцев, а наше положение его совсем не беспокоило! Он палец о палец не ударил для экспедиции!

Вентцель же на это возразил:

— Мистер Бек взялся кричать на начальство. Таким способом ничего добиться нельзя!

Если индейцы постараются и будут исправно охотиться, то, может быть, все-таки удастся сделать запасы, для путешествия.

Снег стремительно таял, озеро трещало и пело, был месяц май.

Худ по-прежнему любил Зеленый Чулок. Зеленый Чулок была беременна. Худ был уверен — от него, но на этот счет имелось и другое мнение.

Эскимосы-переводчики были похожи друг на друга — оба с приплюснутыми носами, лохматые, крепкие и жилистые. Звали их Таттаноеакк и Хоеутоерок, что означало приблизительно «живот» и «ухо». Поскольку никто этих имен произнести не мог, Джон окрестил их по-своему — Июнь и Август. Охотники они были никудышные, зато рыбаки — отменные. Казалось, они чуют рыбу носом даже сквозь самый толстый лед.

К 14-му июня реки и озера уже почти освободились от ледяных оков, и Джон решил выступать. Все карты и записи сложили в чулан и заперли. На дверях Хепберн повесил рисунок — мощный кулак, в котором зажат кинжал с синеватым отливом. Поскольку здесь, на Севере, любой человек, будь то белый, будь то индеец, мог воспользоваться любой хижиной, то карты нужно было поместить в надежное место. Акайтхо тоже считал, что рисунок в данном случае поможет больше, чем любой замок.