Стен Надольный - Открытие медлительности

Джону Франклину пришла в голову блестящая мысль — отправить Бека вместе с Вентцелем назад в форт Провиденс, чтобы они там на месте проверили, как обстоят дела с отправкой обещанного продовольствия. Недовольные, они выступили в путь. И сразу в форте Энтерпрайз воцарился мир.

Индейцы ходили на охоту. Женщины шили зимнюю одежду. Худ построил в свободное от Зеленого Чулка время превосходную печь, которая съедала гораздо меньше дров, чем открытый очаг.

Худ любил эту девушку все сильнее и сильнее, слезы радости наворачивались у него на глазах, когда он встречался с ней после нескольких часов разлуки, а случалось и такое, что они пропадали вдвоем на целые дни. Акайтхо и Франклин обходили эту тему молчанием. Слишком уж необычным было все это, чтобы вмешиваться в их отношения и пытаться пресечь их простыми аргументами. Зато они говорили о многом другом: о компасе, звездах, сигналах, при помощи которых белые люди объясняются со своих больших каноэ, находясь на значительном расстоянии друг от друга, о праздниках индейцев и их легендах. Кое-что Джон даже записал. Вояжеры нарубили в лесу деревьев и построили еще одну хижину. Холода набирали силу с устрашающей скоростью, Акайтхо оказался прав.

Недели тянулись одна за другой. По временам Джон сидел возле своей хижины, замкнувшись в глухом молчании, и смотрел, как слетают на осеннем ветру стайки последних листьев. Джон выбирал себе какой-нибудь лист и ждал, пока его сдует. Это требовало времени, и в эти долгие часы, образовавшиеся из ниоткуда, он мог спокойно и не спеша предаваться своим мыслям. Из форта Провиденс пришла почта, ее доставил один из воинов. Бек с Вентцелем не обнаружили там никакого продовольствия для экспедиции и теперь направлялись к Мускогинским островам, куда оно якобы было отослано. Кроме того, пришло письмо от Элеонор: «Лейтенанту Франклину, командующему сухопутной экспедицией к берегам северного моря, Гудзонов залив или иное место». Милая, славная Элеонор! Джон ясно представил себе ее, как она говорит со всеми обо всем без остановки. Мир был для нее языком, вот почему, по ее мнению, приходилось так много говорить. Но зато Элеонор всегда пребывала в хорошем настроении, и в ней совершенно не было никакого лукавства, может быть, все-таки она и есть та женщина, на которой ему следовало бы жениться? Его многолетние отлучки ей нисколько не помешают, у нее ведь есть Королевское научное общество и литературный кружок. Конечно, были еще и другие женщины — Джейн Гриффин, например, подруга Элеонор. Она такая же любознательная и начитанная, а вот ноги у нее подлиннее будут и стихов она не сочиняет. Заметив, что его мысли уж слишком долго вертятся вокруг этих ног, Джон поспешил целиком выкинуть Джейн Гриффин из головы. Трудно было, конечно, мужчинам в этой глуши, и помочь себе было не так-то просто: камышовые лежанки, покрытые шкурами, отчаянно шуршали при каждом движении. Все, кроме Худа, изрядно страдали. Оставалось только одно — уединяться в лесу. Но Бог и индейцы видели все. Однажды, когда Хепберн вернулся с охоты с пустыми руками и заявил, что ему, дескать, ничего не попалось, Кескарах, следопыт с носом картошкой, сказал, обращаясь к Сен-Жермену:

— Если бы и попалось, белый человек все равно ничего бы не подстрелил. Потому что в руках у него было не ружье, а кое-что другое.

Сен-Жермен, не обладая особым тактом, так все и перевел Хепберну, на что тот сначала страшно рассердился, но потом ему и самому стало смешно и он весело рассмеялся.

Джон снова принялся перечитывать письмо Элеонор. Она просила его проверить, насколько пантеизм индейцев сопоставим с пантеизмом лорда Шефтсбери. Потом она опять писала о теории тающих льдов: засушливая погода последних лет свидетельствует в пользу этой гипотезы. Русло Темзы, читал далее Джон, на участке между Лондонским мостом и мостом Блэкфраерс этой зимою совершенно обнажилось, так что там можно просто гулять по дну пешком и находить самые неожиданные вещи, из тех, что моряки за множество веков покидали сюда, боясь таможенной проверки. Среди прочего, к примеру, там обнаружилась крестильная чаша, по виду очень католическая. В конце письма она писала: «А две недели назад у Томсонов устроили танцы. Как жаль, что вас там не было, дорогой лейтенант!» Элеонор любила плясать кадрили, и всегда «соп атоге». Джон предпочитал вообще не танцевать.

По вечерам Джон теперь все чаще беседовал с Ричардсоном. Доктор был, конечно, человеком набожным, но в целом неплохим. Он хотел знать правду. Узнав ее, он становился вполне терпимым. Он твердо был убежден в том, что Джона, которого он относил к породе колеблющихся, еще можно будет обратить в веру, пока же он избрал путь вопросов и ответов, внимательно выслушивая своего собеседника, — учитывая особенности Джона, не самый плохой путь, если только набраться терпения. Как-то раз, в понедельник вечером, Ричардсон спросил: