Стен Надольный - Открытие медлительности

Жан-Батист и Соломон Беланже были братьями, но они не любили друг друга. Третий Беланже был моряком, погиб под Трафальгаром.

— Стрелок? — спросил Джон и откусил сухарь, но тут же спохватился и не стал жевать, чтобы как следует расслышать ответ.

— Нет, канонир, — ответил Соломон.

Джон принялся жевать дальше.

Винченцо Фонтано был родом из Венеции. Единственным индейцем среди вояжеров был Мишель Тероаотех, ирокез из племени мохавков.

Из меднолицых, кроме Акайтхо, запомнился сначала следопыт, у которого был нос картошкой, его знали Кескарах. У него была дочь необыкновенной красоты, и, наверное, не нашлось бы в экспедиции никого, кто, раз увидев ее, забыл. Даже такой степенный человек, как доктор Ричардсон, и тот был тронут. Именно он первым обратил свой восхищенный взор на ее колени и пробормотал: «Божественное создание», после чего принялся изучать плавные линии ее бедер. Воспользовавшись правом первооткрывателя, он, тщательно все рассмотрев, дал ей имя мисс Зеленый Чулок. Еще с большим тщанием изучал мельчайшие детали Зеленого Чулка мичман Худ: похоже, она завладела всеми его чувствами, он видел только ее, и при каждом новом движении ему открывалось что-нибудь новое — гордый нос, черные волосы, ясно очерченное лицо. Худ зарисовывал все это в альбом. Для рек и гор там больше не осталось места.

Много дней подряд плыли они вверх по реке Йеллоунайф. Индейцы охотились вяло, и, поскольку, вопреки договоренности, половина племени оставалась при вожде, поглощая при этом запасы продовольствия наравне со всеми, Джон начал тревожиться. Когда же Акайтхо заявил, что у них пропали все выданные им боеприпасы после того, как одно из каноэ перевернулось, Джон понял, что сердиться на них не имеет никакого смысла. Его система предписывала верить всему, что говорилось. Он распределил остатки и велел выдавать столько пороха и патронов, сколько нужно было на одну охоту. Вечером охотники должны были предъявить добычу или же вернуть патроны. Акайтхо это не понравилось, но Джон сообщил ему о новых правилах так спокойно и так пространно, что обижаться вождю было, собственно, не на что.

Вид окружающей природы придавал силы, он помогал от усталости, голода и мозолей на ногах. По крайней мере это была хорошая пища для глаз, когда охота не приносила ничего подходящего или сети были пусты. Десять оленей и тридцать карпов, это хорошо. Две куропатки и восемь пескарей, это плохо. Три дюжины людей, работающих до седьмого пота, съедают много пищи. Основная нагрузка ложилась на вояжеров, это им приходилось тащить на себе лодки, обходя водопады или пороги. Вот почему именно они первыми утратили интерес {со всем этим красотам. Реки хороши тогда, когда они гладкие и широкие. Леса превосходны тогда, когда в них можно обнаружить следы оленей.

Питание оставалось скудным, и это вызвало в конце концов всплеск неудовольствия. Полчаса Джон слушал вояжеров, не говоря ни слова, и только потом сказал, что он прекрасно понимает, с какими почти нечеловеческими трудностями им приходится сталкиваться. Кто не чувствует в себе больше сил продолжать путешествие, может спокойно отправляться назад, никто никого упрекать не станет.

— Это не увеселительная прогулка, — сказал Джон и наморщил лоб, вспомнив, что именно такими словами начал свою речь Нельсон тогда, на «Беллерофоне».

Как бы то ни было, эти слова помогли: вояжеры, несмотря на свою грубость и пристрастие к алкоголю, чем-то напоминали французов. Если бы он отругал их, они бы ушли. А так получалось, что это дело чести. Они снова принялись за работу.

Акайтхо был недоволен тем, что они взяли с собою слишком много подарков для этих никчемных эскимосов, и считал, что из-за тяжелого груза экспедиция слишком медленно продвигается вперед. Он предсказывал раннюю зиму: уже сейчас по утрам мелкие речушки покрываются льдом, а ведь еще только середина августа.

Худ был настолько влюблен, что с трудом справлялся с дежурствами. Казалось, он целыми днями только и думает о том, как бы ему приблизиться к Зеленому Чулку и прикоснуться хотя бы к ее мизинцу.

— Если так пойдет дальше, — язвительно заметил Бек, — он у нас тут еще помрет от любви. Смотрите, прямо горит весь, пора уже тушить!

Поведение Бека день ото дня становилось все хуже и хуже. Он начал покрикивать на вояжеров. Он злословил за спиной у Франклина — Хепберн намекнул, что слышал что-то в таком духе. Он считал всех индейцев ненадежными, лживыми и вороватыми и постоянно давал им понять это. Но самое скверное — он принялся крайне непристойным образом рассуждать о видимых и невидимых прелестях Зеленого Чулка, во всеуслышание заявляя, что он, дескать, покажет Худу, как к этим прелестям подобраться.