Наталья Нестерова - Воспитание мальчиков

Я знаю, что никогда не отблагодарю людей, которые пришли на помощь в тот момент. Я не найду слов, которые выразят мою признательность. И мои подарки, которые я потом им несла, воспринимались с недоумением. За что? За то, что хорошему человеку помогли? Разве за это благодарят?

Моя жизнь, когда муж на пороге сказал: «С твоей мамой, Александрой Семеновной, плохо», — раскололась.

У меня были тяжелые травмы и роковые болезни, я перенесла множество операций, я испытала психические перегрузки, о которых лучше не вспоминать. Но жизнь моя раскололась именно тогда. На жизнь с мамой — веселой, мудрой, надежной и на совсем другую жизнь.

Мы неслись на дачу, и я молилась: только бы мама была жива! Это была даже не молитва, а заклинание, уханье молота в голове, громкий метроном: только бы жива, только бы жива, только бы жива. Я не могла разговаривать с мужем, потому что на все вопросы я отвечала: «Только бы жива!»

Она была жива. И когда я бросилась к ней, стала целовать, ощупывать, словно у нее могли пропасть руки или ноги, мама смотрела на меня и извинялась. Говорить она не могла, но извинялась за причиненные беспокойства.

Потом мы мчались обратно, устроив маму на заднем сиденье автомобиля. Поздней ночью подкатили к приемному покою больницы, в которую я утром отправила сыновей. Нас не принимают. Больница ведомственная, закрытая, сюда даже на «скорой» не возят.

Я мотаю головой, потому что не могу взять в толк:

— У нас в автомобиле лежит человек, у которого четыре часа назад произошел инсульт, требуется срочная помощь. И вы, врач, в этой помощи отказываете?

— Говорю же вам, женщина! Не положено! Везите в городскую больницу, «скорую» вызывайте, а мы принять не имеем права.

Я не знаю, что чувствует на ринге боец, получивший мощнейший удар, свалившийся на пол, в полуобмороке поднявшийся, а тут еще один крепкий удар. Мир, наверное, проваливается в черную дыру, вместо мира — пульсирующая боль и страшная обида. Боксер может рухнуть окончательно или, напротив, нечеловеческим усилием воли собрать силы и ринуться в слепую атаку. Я переживала подобное: или умру от горя, или разнесу их всех тут, камня на камне не оставлю от этой элитной больницы, горло перегрызу врачам, которые от страдающих людей отмахиваются как от надоедливых мух.

Вперед шагнул Женя и заговорил о том, что мы оплатим лечение, ведь существует подобная форма оказания медицинских услуг в данной больнице. (Наши дети лежали там именно за деньги.) Пришлось поклясться, что завтра, только бухгалтерия откроется, мы внесем плату. Маму приняли.

Мама лежала в неврологическом отделении, в палате интенсивной терапии, куда, как и в реанимацию, родных не пускают. Но меня можно было оттащить от мамы только клещами. А в саму больницу я прорвалась, потому что был пропуск к сыновьям.

Томография показала, что пострадавшая область мозга у мамы была громадной — размером почти с куриное яйцо. Еще полмиллиметра-миллиметр, и поражение было бы несовместимо с жизнью. Эти полмиллиметра я, наверное, выпросила у провидения. Мама лежала с закрытыми глазами, слегка нахмурившись, точно превозмогая боль или что-то серьезное обдумывая. Строгое лицо в обрамлении пышных кипенно-белых седых волос. «Какая красивая женщина!» — говорили врачи и медсестры. Меня это почему-то раздражало. Будто красивые не должны болеть.

Инсульт, острое нарушение мозгового кровообращения, — это страшно. За месяц, который мама провела в больнице, я насмотрелась столько, что потом приходилось себя сдерживать: что ни книжку пишу, обязательно у меня инсультник появится.

Из соседней, мужской палаты, ко мне заглядывала молодая женщина, чей муж, прокурор, основательно свихнулся после инсульта и все время орал: «Хочу бабу!» и здоровой, не парализованной, рукой щипал медсестер за коленки. Он был старше жены на сорок лет. Она рассуждала о том, что ее жизнь не кончилась и надо купить абонементы в консерваторию и в бассейн. В двухместной палате несколько лет лежала Валька, как звали ее медсестры. Тридцатисемилетняя женщина, коротко стриженная, похожая на обезьянку, когда на четвереньках ползает по кровати. Муж этой женщины, директор подмосковного совхоза, договорился с главврачом, и Вальку держали как в санатории, точнее — в доме инвалидов. Один раз я видела, как муж приходил со взрослыми дочерьми. Принесли фрукты, цветы, маленький телевизор. Посмотрели на безумную Вальку и быстро ушли. По слухам, у директора совхоза уже давно была новая спутница жизни.