Филип Рот - Моя мужская правда

«Ты пользуешься моими слабостями. Другой бы давно свернул тебе шею. Но сути это не меняет». Она сидела на стуле, не сняв пальтеца. Я держал себя в рамках приличий, но был демонстративно холоден и отстранен, не давая ни малейшего шанса подумать, что можно вернуться к прошлому. Отшатнулся, когда, входя, Морин попыталась как ни в чем не бывало чмокнуть меня в щеку. Она хихикнула.

— Ты принесла назад пишмашинку? — спросил я, подчеркнув и вопросом, и тоном: в данном случае никакой другой повод не считается достаточным для нанесения визита.

— Ты мелкобуржуазный монстр! — окрысилась Морин. — Кто вытолкал меня на улицу? Я сплю на полу у практически чужих людей. Там, между прочим, шестнадцать кошек. Всю ночь они тыкаются мне в лицо усами и попами, не уснешь. А ты — «пишмашинка»! Ну как же, это ведь твое имущество! Но всего лишь имущество, Питер, вещь, а перед тобой — живой человек!

— Про кошек очень трогательно. Почему бы тебе не ночевать в своей квартире? Отлично выспалась бы.

— В своей мне одиноко. Тот, у кого вместо сердца сосулька, этого не поймет. Сосулька не может сочувствовать. Сам знаешь, моя квартира и не квартира вовсе, а чердак с сортиром. Ты бы там и минуты не спал.

— Весьма вероятно. Но что с машинкой?

— Кусок железа твоя машинка! Ты лучше спроси, что со мной? — И, вскочив со стула, она решительно направилась ко мне, вращая сумочку, как пращу.

— ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ, МОРИН. ТОЛЬКО УДАРЬ. Я ТЕБЯ УБЬЮ.

— Давай, убивай! Меня еще никогда не убивал ни один высоконравственный поклонник Флобера! Хочется попробовать.

— Она отбросила сумочку, бросилась мне на шею и разревелась. — Питер, у меня ничего и никого. Совсем никого и ничего. Я не знаю, как быть. Мне не хочется возвращаться к скульпторам и кошкам. Пожалуйста, не гони меня. Я три дня не мылась. Можно хотя бы принять душ? Сначала прийти в себя, а потом уж уйти — обещаю, что навсегда!

Дальнейшее сбивчивое повествование выглядело в общих чертах так: в один из вечеров все обитатели квартиры на Бликер-стрит (кроме кошек) отправились есть спагетти на Четырнадцатую улицу; в дом залезли грабители; пропали инструменты для работы по дереву, две флейты, моя пишмашинка и великолепный Блатштейн (я было подумал о ружье или револьвере, но оказалось, что речь шла о художнике).

Не поверив ни единому слову, я, когда Морин отправилась в ванную и оттуда послышался шум воды, влез в карман ее шерстяного пальтишка. Россыпь мелких монет. Бумажные носовые платки. Наконец — квитанция из ломбарда. Недаром я жил в двух шагах от Бауэри [97] Бауэри — улица и район в Нижнем Манхэттене, известные ночлежками, питейными заведениями, ломбардами, дансингами и ростовщическими конторами дурной репутации. — иначе догадка о том, что Морин просто-напросто заложит мою пишмашинку, могла бы и в голову не прийти. Кое-какие жизненные уроки все-таки усваивались, пусть и не так быстро, как хотелось.

Что сделал бы на моем месте другой человек — ну, хоть тот же Джордж Ф. Бэббит? Он вспомнил бы старую заповедь джентльмена: «Не лезь на рожон». Он положил бы квитанцию обратно в карман пальто и постарался забыть о ней. Пускай дамочка прополощется и, как обещала, дует на все четыре стороны, сказал бы себе Джордж Ф. Бэббит, и да воцарятся снова в твоем доме мир и покой. Но я не Джордж Ф. Я бросился, размахивая квитком, в ванную комнату, и там начался такой тарарам, что молодожены, снимавшие квартиру этажом выше, жизнь которых в последние месяцы была из-за нас сущим кошмаром (супруг, редактор одного издательства, по сей день со мной не раскланивается), начали яростно молотить шваброй об пол.

— Мелкая воровка! Карманница!

— Но я это сделала только ради тебя!

— Ради меня? Ты заложила мою пишмашинку ради меня?

— Вот именно!

— Что за бред?

Она опустилась в ванне на корточки, сжавшись в комок, словно струйки воды из душа сделались слишком тяжелым грузом, и невнятно запричитала. Обнаженная Морин обычно напоминала бездомную кошку: поджарую, настороженную, взведенную, как пружина, готовую и к бегству, и к нападению. Но сейчас, когда ее тело безвольно скорчилось, когда мокрые черные волосы отдельными прядями упали на лицо, когда сложенные крест-накрест руки обхватили плечи, а острые соски почти уткнулись в колени, я увидел перед собой австралийскую аборигенку или африканку из племени, до сих пор пребывающего в первобытном состоянии, — такие фотографии время от времени появляются на обложке «Нэшнл джеографик»: каменный век, молитва богу-солнцу о прекращении дождей.