Филип Рот - Моя мужская правда

Примерно через десять недель я известил заведующего кафедрой, что в силу внезапно возникших обстоятельств не смогу принять его предложение. Большое спасибо и извините. Если конкретней, то (об этом я не писал) при мысли о двухлетней ссылке в Вайоминг меня одолевала безнадежная тоска. Может быть, я и стану там настоящим ковбоем, но прозябание в захолустье — не слишком ли высокая плата за такую науку? Тогда — Флорида? Не столь далеко, но зато срок, необходимый для возбуждения бракоразводного процесса, возрастает на целый год. И алименты все равно останутся при мне — что в Нью-Йорке, что в Ларами, что во Флориде. И вот как я решил. Единственный выход из безвыходного положения — расставание с Америкой, с ее брачно-семейными кодексами и соглашениями между штатами. Новую жизнь надо начинать в новой стране. Стану иностранцем. Но: где бы я ни был, Морин не упустит случая урвать от моих гонораров, если книги будут выходить в нью-йоркском издательстве. Значит, нужно продать все авторские права, например, англичанам, издаваться только там и только там получать деньги. И взять псевдоним. И отрастить бороду. И кто вообще сказал, что я когда-нибудь буду еще издаваться?

Несколько месяцев я размышлял, не вернуться ли в Италию, где пара-тройка человек меня помнила и ждала. А как насчет Норвегии? Попробуй отыщи беглеца среди тамошних фиордов. Ничтожная возможность — если, конечно, Морин не привлечет на свою сторону Интерпол… Привлечет. Нет, Финляндия лучше. Британская энциклопедия сообщила мне об этой стране много воодушевляющего. Высокий уровень грамотности. Долгие зимы. Обилие лесов. Я представил себя в Хельсинки. Потом, размечтавшись, в Стамбуле. В Марракеше. Лиссабоне. Абердине. На Шетлендских островах. Очень удобное убежище, эти Шетлендские острова: население 19343 человека, и довольно близко от Северного полюса. Главные отрасли экономики: разведение овец и рыболовство. Кроме того, здесь выращивают всемирно известных пони. Кроме того, энциклопедия ни словом не упоминала про соглашение между островами и штатом Нью-Йорк о взаимной выдаче злостных нарушителей законодательства о браке и семье.

Прощай, Америка, грубо поправшая мои гражданские права, превратившая раздельное проживание в насос для выкачивания денег (сто долларов в неделю!)! Обросший многодневной щетиной, я просыпаюсь в хижине посреди вересковой пустоши где-нибудь в Скалловее. Свобода! Какая свобода? Я волен беспрепятственно беседовать об английской литературе с овцами, пони и крупным рогатым скотом. Ироничный еврейский прозаик неплохо смотрится рядом с местным пройдошливым пастухом. А ведь дело может принять и более дурной оборот: я опознан и выслежен, несмотря на то, что известен на островах под именем Длинный Том Дампи; она прибывает сюда, и все начинается сначала. Ничего такого невероятного: разве смог я скрыться от нее в стране с двухсотмиллионным населением? Только представьте себе эту картину: торфяники и болота; много валунов; на прибрежных скалах гнездится множество морских птиц; 19343 человека смотрят, как Морин, дрожа от мстительной злости, цепко держит меня за руку на небольшом клочке суши в Атлантическом океане, к северу от Шотландии…

В результате, чувствуя себя хуже некуда (было, было куда), я смирился с судьбой жителя штата Нью-Йорк, пол мужской, жена брошена, развод невозможен. Жизнь тем не менее продолжалась, и следовало существовать, примеряясь к объективным обстоятельствам. Постепенно последствия контузии потихоньку сглаживались; я начал приходить в себя. Даже заметил, что некая Нэнси Майлс, всего год как окончившая колледж корректорша журнала «Нью-Йоркер», соблазнительна и обаятельна. Потом она выйдет замуж за парижского корреспондента, переберется во Францию и опубликует автобиографическую книгу о детстве, проведенном в послевоенной Японии, где ее отец командовал военно-морской эскадрой, — но в период наших недолгих встреч Нэнси была свободна, как птица, и соответствующим образом парила и щебетала. Общение с ней не было для меня отбыванием добровольной (и оттого еще более тягостной) повинности. Я тянулся к Нэнси, как до бегства из Висконсина — к одной своей девятнадцатилетней студентке (между прочим, воспоминания о Карен накатывали и позже: вот мы вместе на Шетлендских островах, где козы, пони и пастухи; но она осталась в прошлом). Три вечера подряд с Нэнси прошли в нескончаемых застольных беседах; третий как раз и окончился постелью. Занятия любовью произвели на меня безрадостное впечатление — в комнате Карен на переменках между занятиями было куда как острее и ярче. Я решил больше не звонить Нэнси. Прошло две недели, и я получил от нее письмо: