Филип Рот - Моя мужская правда

Замужние соседки по манхэттенскому жилищу, дамы богатые и вечно чем-то занятые, сразу же стали использовать двадцатилетнюю праздную вдову в своих целях, нагружая ее (чтобы бедняжка не скучала) разными поручениями. Просьб хватало на всю неделю, а по воскресеньям и праздникам Сьюзен отправлялась с соседскими детишками-школьниками в планетарий или за город, следя, чтобы они не потеряли шарфов и не опоздали домой к ужину (на который и ее, усталую и раскрасневшуюся после прогулки, тоже приглашали — иногда). Дети подрастали, появлялись новые — и так продолжалось одиннадцать лет. Периодически Сьюзен поступала на вечернее отделение университета. Она подробно конспектировала все, что говорили преподаватели, скрупулезно прочитывала всю рекомендованную литературу, но постепенно ее начинал одолевать страх: вдруг профессор задаст какой-нибудь вопрос. В ужасе от такой перспективы Сьюзен переставала посещать лекции; поначалу занималась дома сама, а потом учение кончалось. Все эти одиннадцать лет она не испытывала недостатка в мужчинах. Знакомство обычно происходило так. Сьюзен получает приглашение на благотворительный обед с последующими танцами. Организаторша вечера, одержимая идеей оказывать поддержку всему на свете, знакомит одинокую молодую женщину со своим племянником или кузеном. Следуют танцы и все последующее. Просто и буднично; скоро Сьюзен даже перестали требоваться восемь миллиграммов милтауна, чтобы «справиться с собой». Она раздвигает ноги; он делает все последующее. Иногда племянники-кузены (а может быть, заботливые благотворительницы) присылали наутро цветы. Сьюзен складывала сопроводительные визитные карточки в папку с конспектами университетских лекций. «Я позвоню. Незабываемая ночь. Целую. А.». Или Б. Или В.

Или летом раздавался стук в дверь. Сосед. «Не хотите ли вместе пообедать? Моей жены нет в городе». Ну да, пока была, Сьюзен выполняла ее поручения и гуляла с детьми. Жены нарадоваться не могли безотказной вдовушке, а мужья и сами не дураки положить взгляд на рыжеволосую молодую особу в обтягивающем платье, ножки ничего себе, особенно когда садится в такси или выбирается из него с полными пакетами покупок. Один из таких верных супругов, владелец инвестиционного банка, представительный и обаятельный («На папу похож», — описала мне его тридцатилетняя Сьюзен не моргнув глазом), подарил ей перед возвращением жены новую электрическую плиту, чтобы помалкивала. Напрасная трата — Сьюзен и не думала трепать языком, а плита в квартире была подходящая, они с Джейми специально советовались с дизайнером, какую выбрать. Но, боясь обидеть соседа, миссис Макколл выбросила старую. И что интересно: ни один из соседей, скрашивавших со Сьюзен летнее одиночество, и в мыслях не держал уйти из смертельно опостылевшей семьи к богатой и красивой молодой женщине. Что уж тут удивляться самооценке, сложившейся у Сьюзен.

Я тоже не собирался жениться. И тем не менее каждый вечер вновь и вновь возвращался в ее квартиру, и мы были вместе: я здесь ел, я здесь читал — я здесь жил. Чем отличался от господ А, Б, В, Г или Д. Каждому из них с лихвой хватало одной ночи, чтобы удостовериться в своей мужской состоятельности и умении вести полноценную жизнь. Я же в дополнительных доказательствах не нуждался — тридцатилетний писатель, увенчанный престижными наградами и почти славой. Я восседал за обедом в кресле Джейми, похожем на трон, а Сьюзен, как гейша, прислуживала мне. Я брился замечательными лезвиями фирмы «Ролле», приобретенными когда-то Джейми с запасом (да еще с каким!); мои полотенца сушились на батарее электрического отопления, поставленной Джейми; зеркало в ванной безропотно отражало меня — как сначала Джейми, а потом черт-те кого, одного за другим. Я читал, развалившись на тахте, которую Джейми подарила мать по случаю его двадцать второго (и последнего) дня рождения. Я потягивал коллекционные вина из запасов Джейми — все эти годы они хранились при специальной температуре в большом баре с кондиционером, так что в любой момент покойник мог спокойно восстать из гроба и попросить бокал обожаемого им ричбурга, Сьюзен всегда была к этому готова. Промочив под дождем туфли, я вставлял в них его деревянные распялки, а озябшие ноги погружал в его бархатные шлепанцы от Триплера. Я пользовался при необходимости его рубашками. Я взвешивался на его весах. Я помирал от тоски в обществе его жены. Которая ничего от меня не хотела.