Филип Рот - Моя мужская правда

— Едва ли, Сьюзен.

— Именно так, Питер. Да, ты намучался, ты исстрадался, но нельзя же жить, никому не доверяя. Это я, а не Морин. Без обмана. И не смотри на меня так!

— Как?

— Пойдем в спальню. Черт с ней, с матерью. Я люблю тебя. Очень.

— Нет, ты скажи — как это я смотрю?

— Стоп, — прошептала Сьюзен, крепко зажмурив глаза, и помолчала секунду-другую. — Оказывается, ты думаешь, что я хотела удержать тебя инсценировкой самоубийства? Что я тебя… что я тебя шантажировала? Чушь, Питер! Просто у меня кончились силы.

— Почему же ты не пошла к врачу? Ты… Да что говорить! Кстати, Морин делала так десяток раз, не меньше.

— Мне не нужен врач. Мне нужен ты. Я старалась, Питер. Все шесть недель, что ты был в Вермонте, не писала, не звонила, не мчалась на самолете, не преследовала тебя, верно? Пусть отдохнет. Я изо дня в день разыгрывала из себя бодрячку в той самой квартире, где мы вместе были, вместе ели и вместе спали. Наконец посмотрела правде в лицо. Омерзительная дама, Питер. Один знакомый пригласил меня на ужин. Я пошла. Было ужасно. Но, как говорит доктор Голдинг, ничего не поделаешь, иногда приходится начинать с нуля. Тот нуль развлекал меня за столом специфической светской беседой: опасно, дескать, попадать под влияние безответственных типов, лишенных понятия о чести. А Питер Тернопол — он узнал это из надежных печатных источников — является одним из таковых. Я окрысилась. Сказала, что пора домой. Он меня проводил. Когда я вошла в квартиру, мне безумно захотелось позвонить тебе. Но было страшно — вдруг что получится не так? И я приняла таблетку — для смелости. Потом еще одну. В общем… Не надо было этого делать. Глупость от безысходности. Никогда больше так не поступлю. Ты не представляешь, как мне жаль. Поверь, меньше всего я хотела тебя шантажировать, или причинить тебе зло, или показать «безответственному типу, лишенному понятия о чести», где раки зимуют. Просто не могла больше разыгрывать бодрячку. Шесть недель, Питер! Давай поедем куда-нибудь, хоть в мотель — мне все равно куда. Я до смерти хочу быть с тобой. Я ни о чем другом и не думаю. Питер, я тут и вправду рехнусь, живя вдвоем с матерью!

Как раз тут мать и подошла к нам. Она появилась так неожиданно, что Сьюзен даже не успела вытереть слезинки (по одной на глаз). А я ничего не успел ей ответить. Впрочем, ее слова не показались мне тогда ни полностью искренними, ни достаточно полными. Так что отвечать было, в сущности, нечего. Кроме того, я уже ничего не хотел. Вообще ничего. И никого. Я беру сексуальную паузу, милые мои дамы. С этой минуты и до гробовой доски.

Миссис Сибари попросила меня пройти с ней в дом для небольшого разговора.

— Полагаю, — сказала она, едва мы переступили порог террасы, — что вы сообщили Сьюзен о полном разрыве.

— Да.

— Тогда вам лучше сейчас же уйти.

— Я думал пообедать с ней. Наверное, и она этого хочет.

— У нее и в мыслях нет ничего подобного. Она пообедает со мной, не беспокойтесь.

С террасы мы молча смотрели на Сьюзен. Сначала она стояла, опершись на спинку кресла, потом резким движением стащила через голову платье и швырнула на газон, оставшись в белом бикини. Не трусики виделись мне давеча, а купальник. Сюьзен разложила кресло, превратив его в топчан, и легла вниз лицом, широко раскинув руки.

— Задерживаясь здесь, — прервала молчание миссис Сибари, — вы причиняете моей дочери дополнительные страдания.

Очень благородно было ежедневно навещать ее в больнице. (Тон оставался ледяным.) Того же мнения придерживается и доктор Голдинг. В той ситуации вы поступили самым достойным образом, и мы, со своей стороны, это оценили. Но сейчас ей пора посмотреть правде в лицо. Не в ее интересах длить затянувшееся прощание. Не в ваших интересах потакать ей в этом. Сьюзен не так беспомощна, как кажется. Если хотите знать, она всю жизнь играет на снисходительности окружающих. Я говорю об этом, потому что расположена к вам. Не вините себя ни в чем и не возлагайте на себя ответственность за ее будущее. Сьюзен нравится, когда другие расхлебывают кашу, которую она сама заварила. Мы всегда старались относиться к этому с пониманием — все-таки дочь и ее не переделаешь, — но когда-то надо проявить твердость. Уезжайте. Она забудет о вас — и чем скорее, тем лучше. Таков естественный ход вещей. Покиньте наш дом сейчас же, мистер Тернопол, не провоцируйте Сьюзен на новые глупости. Вслед за очередной выходкой придет раскаяние, а на это у моей дочери нет сил.